Перелицовка лица

вячеслав пасенюк

____________________

ПЕРЕЛИЦОВКА  ЛИЦА
____________________

…восстановить хотя бы пунктирно свой путь к стихам? А это возможно?
Начну с того, что никогда не было для меня проблемой обязательное школьное заучивание стихов, басен, отрывков прозы…
В шестом классе для концерта целый рассказ о Чапаеве выучил…
Чужие ритмы захватывали и вели за собою подальше от маленького восточнопрусского городка с немецкой, литовской, опять немецкой, наконец с советской историей…
Для конкурса выучено: “Мой сын, послушай мой рассказ о нашей Родине, о нас…” В качестве приза - коробка акварельных красок.
Для себя выучено: “Когда четырнадцать держав зажали нас в железной лапе, ещё побед не одержав, враги решили - дело в шляпе…” Позднее: “Цвёл на лесной полянке туманный бересклет. В разведку шёл парнишка четырнадцати лет…” Мне как раз исполнилось столько же, когда принялся заучивать избранные главы из “Василия Тёркина”. Ещё год спустя настала очередь поэм Маяковского - и революционных, и дореволюционных.
Отсюда уже рукой подать до собственных попыток найти свои ритмы, опереться на свои рифмы, перейти от предыдущих спорадических попыток стихописания к настойчивой, планомерной, всё более захватывающей работе над стихом. Поэтом я себя так и не возомнил - ни юным, ни начинающим, ни молодым и так далее. Из скромности? Из-за чрезмерной самокритичности? Из-за боязни оказаться более уязвимым, чем могу вынести? А бог его знает… Стихотворец, стихослагатель - тоже достаточно весомо звучит. А хоть и стихокропатель, стихоплёт. Какая разница, если стихи к шестнадцати годам завладели мною, моим временем, моими возможностями намного больше, чем я этими самыми своими строчками и строфами… Из-за них перевёлся из Вильнюса в Кёнигсберг, из-за них после третьего курса загремел в армию, из-за них забрался в совхозно-колхозную глухомань, а дальше покатилось по накатанной. Я ответил за свои стихи. А они - за меня?

…было время: мы жили от “Юности” до “Юности”, от “Нового мира” до “Нового мира”. Потом провал лет в пятнадцать замшелого застоя. Но мы успели заразиться, заболеть высокой литературой, и это нас удержало от соблазна зашагать со всеми в ногу и т.д. Поэзия как Вавилонская башня: всегда накануне своего падения и всякий раз спасаемая от разрушения… “О, ты вошла как партизанка: взорвать и гордо умереть. Сгорала едких строф вязанка, рождённых именно сгореть. Ты воскресала год за годом: тот фокус с фениксом весь тут. Пусть кто-то ходит под законом - тебе не знать ярма и пут…”

…хорошие слова - это не те, что расставлены на листе более или менее умело, грамотно, “художественно”: они, слова, сами ходят, ездят, говорят, рыдают, колотят себя кулаком в грудь, засыпают мордой в салате, щурятся на апрельское солнышко и тому подобное. И тогда текст живёт и дышит. Это не игра со словом в жмурки, в пятнашки, в дурачка: это очная ставка с ним и с жизнью. С житухой-бормотухой…

…эти абзацы, выпирающие, как скулы, как выпяченные подбородки, заросшие трёхдневной щетиной… А случайно ли совпало, что главы - это и разделы, и головы: отрубленные, но говорящие на белом листе - с чистого всегда листа? Начиная читать, молю об одном: не молчи, проза, говори со мною! Поиздевайся, полюбезничай, позаискивай, пофордыбачься, - я должен тебя слышать, ощущать твоё присутствие в моём существовании.
Via combusta. Сожжённый путь. Сгорело время, затраченное на чтение текста. Путь, освещённый пылающим пучком страниц. Для нас не было дороги из ДО в ПОСЛЕ: те, кто выжил, пережил, не перешли, а перескочили - со льдины на льдину. Выражение: “и горела земля под ногами” - перестало быть метафорой. Война, начавшаяся на пятачке среди терриконов, разрослась на север, на юг, на запад. Кровь и пепел. Пепел и прах. А что мы? Слушают нас или не слушают, слышат или не слышат, мы продолжаем тянуть нить повествования, берущую своё начало в том Начале, которого никому уже не разглядеть отсюда. Не останавливается ни на секунду бег пера, карандаша, пальцев по клавиатуре: где-нибудь на Земле обязательно кто-то подхватывает и тянет, тянет строку, красную нить, пёструю ленту - из бездонной шляпы мирового фокусника. Гениальный стих вплетается в дикую невнятицу, жёваная-пережёванная графоманщина перетекает в поистине вольный полёт мысли, ощущения, ритма - дрожащего звука и негаснущего эха…
…слова на месте, стихи - на месте. Одна душа не на месте, но так и должно быть. Продолжение, куда ты следуешь? А ведь куда-то оно следует… Нас на Земле восемь миллиардов. Сколько среди них пишущих? Восемь миллионов наберётся? Это же кишение какое-то. Пласты текстов, напластования авторов… Для нас ещё существуют и прошлый век, и позапрошлый. А тем, в будущем, каково будет? Зарытым в клавиши, присоски, биоролики, ноошарики - дляних и вчерашнегодня не будет: смыто и забыто, удалено…

…за живое может задеть только живое. Корифеи отвечали на вызовы времени, а нам хоть на эсэмэски успеть бы ответить. Экономить на знаках препинания, попытаться ускользнуть из-под надзора точек. Но дальше строки не убежишь, решётки строф или абзацев остаются решётками, как их ни варьируй. Каждая твоя книжка - твой дом и твоя домовина, то бишь гроб: здесь жить, здесь же и помирать. И никакой обратной связи, как с космосом: если там и есть кто, благоразумно помалкивает, не откликаясь на сигналы безрассудного человечества.

…банка времени, трёхлитровый пузырь бражки. Или банк времени? Делаем вклады, на которые никто никогда не позарится. Бутылка времени, вброшенная в колыхающееся пространство. Не лезьте в бутылку, господа!
Или хотя бы в затылок постройтесь: так легче протиснуться в горлышко.

…есть белое, а также есть чёрное. Чёрное проступает сквозь белое. Светлое проступает сквозь тёмное. А поверх всего проливается красное.
Первую четверть 21 века постарались окропить изрядно. Крови у человечества хватит ещё не на одно столетие? Слова дешевле крови, но и кровью дорожить, как видим, перестали. “Чему учит нас великая литература?” Она отвернулась, она не хочет больше иметь с нами дела.  Чему нас научит ИИ?