Божественная Комедия Данте Рай Песнь 11

О, род людской, в плену пустых забот!
Как жалок ум, что ищет оправданья,
Свергая ниц высокий свой полёт.
Один закон дарует нам признанье,
Второй с амвона сеет ложь и страх,
Мечом же третий жаждет послушанья.
Кто тонет в грабежах, а кто в пирах,
В утехах плотских разум свой теряя,
Иль в праздности проводит дни впотьмах.
А я, от всех тревог себя спасая,
В небесной выси, где царит покой,
Был принят там, где слава неземная.
С Мадонной рядом, чистой и святой,
Я созерцал величие творенья,
Забыв навек про шумный мир людской.
Вернулся луч в исходный круг вращенья,
Как свечка в старом свечнике зажглась,
Даруя свет и радость утешенья.
И голос тот, чья мудрость пролилась,
Стал ярче солнца, тьму превозмогая,
И речь его торжественно лилась:
«Как я сияю, в вечность проникая,
Так вижу мысли тайные твои,
Откуда суть рождается живая».
Ты жаждешь внятности в моих речах,
Чтоб разум твой постиг глубины эти.
О том, кто тучен на златых лугах
И кто вторым не восставал на свете.
Наш Созидатель правит в вышине,
Где дна не видит взор людской пытливый,
Решил помочь в священной тишине
Невесте, что идёт тропой счастливой.
Она с Христом обвенчана навек,
Пречистой кровью их скреплён союз.
Чтоб не смущал её ни зверь, ни человек,
Господь послал хранителей их уз.
Князей двух дал в надёжные вожди,
Чтоб путь её был светел и спокоен.
Один — огонь, пылающий в груди,
Другой — умом блистателен и строен.
В одном вся страсть, как жар у Серафима,
Любовь, что плавит камни и сердца.
В другом же мудрость, что необозрима,
Сиянье Херувимского лица.
О ком бы речь сейчас я ни повёл,
Хвала обоим льётся в небеса.
Их общий труд к спасению привёл,
Их души — словно чистая роса.
Единой целью жили два пророка,
Служа Творцу в сиянье долгих лет.
И ныне там, где нет греха и рока,
Они хранят незыблемый завет.
Где воды льются с крутизны холма,
Меж Тупино и кельей, где молился
Святой Убальд, там отступила тьма,
И новый день над миром воцарился.
Склон плодоносный, что глядит на дол,
Несёт Перуджии то зной, то холод,
Там Гвальд с Ночерой несут глагол,
Скорбя о том, как тяжкий гнёт их молод.
Но именно на этом склоне гор
Родилось Солнце, равное светилу,
Что Ганг сияет, радуя простор,
Даруя жизнь и праведному силу.
Кто хочет имя месту дать сполна,
Пусть не зовёт его простым Ашези,
Востоком пусть зовется сторона,
Где свет пробился сквозь земные грези.
Едва взошёл, он землю озарил,
Живительная сила потекла,
Он юным сердцем подвиг сотворил,
Сгорела жизнь его в любви дотла.
Вражду с отцом приняв как божий дар,
Он той одной навеки клятву дал,
Кого страшится всякий, стар и мал,
Кого, как смерть, никто не ожидал.
Он Нищету в свой дом впустил, любя,
И стал богаче всех земных царей,
Отвергнув всё, он вновь обрёл себя
Среди простых и преданных зверей.
Свершился суд духовный и высокий,
Пред Ликом Отчим клятву он даёт.
Любить её, пока бегут потоки,
Пока земля свершает оборот.
Она была в изгнании суровом,
Вдовой печальной много долгих дней.
Одиннадцать веков под хладным кровом,
В позоре шла, гонима средь людей.
Но что ей страх, когда сам царь вселенной
Грозил другим, а с ней был тих и мил?
Она осталась верной и смиренной,
Храня остаток благодатных сил.
В тот страшный час, когда рыдала Дева,
Внизу креста, где кровь текла рекой,
Она взвилась без страха и без гнева,
Чтоб со Христом делить его покой.
Чтоб речь моя была ясна и зрима:
Франциск — жених, а Бедность — то жена.
Любовь их душ, что так неопалима,
Для высшей цели Богом суждена.
Согласье их и радостные лики,
И нежность, что не ведает границ,
Рождали мысли, чисты и велики,
Подобно стае белокрылых птиц.
Бернард узрел тот свет неизречённый,
Разулся он, чтоб следовать за ним.
И этот путь, суровый и священный,
Стал для него навеки дорогим.
Спешили двое, сбросив груз мирской,
Сильвестр с Эгидом, обувь сняв в пыли.
Влекло их чудо силы неземной,
Что в бедности святой они нашли.
Учитель их, отринув страх и стыд,
В великий Рим направил твёрдый шаг.
Верёвкой грубой стан его обвит,
Но свет небесный разгоняет мрак.
Не прятал глаз он, хоть и был гоним,
Сын Бернардоне, сверженный толпой.
Предстал пред Папой, словно исполин,
С душою чистой, гордой и простой.
И Иннокентий, видя этот свет,
Печать поставил на устав благой.
Монахов нищих утвердив обет,
Дал путь для братства твёрдою рукой.
Когда ж умножил Бог ряды сирот,
Чья слава выше ангельских похвал,
Святой Дух новый совершил полёт,
И Он венцом вторым их увенчал.
Гонорий сам признал великий труд,
Архимандрита замысел святой.
Их подвиги в веках не пропадут,
Сияя вечной, чистой красотой.
Потом, горя желаньем пострадать,
Предстал пред Султаном смел и строг.
Христово Слово начал возвещать,
Чтоб истину далёкий знал Восток.
Когда узрел он, что суровый край
Ещё не зрел для истины священной,
Покинул он земной, привычный рай,
Стремясь к Италии благословенной.
Меж Тибром и рекой, где скалы спят,
Средь диких гор, в ущелье молчаливом,
Он принял в плоть Христову благодать,
Отмечен знаком страшным и красивым.
Два года он носил печать Творца,
Смиряя дух в молитве и терпенье,
Пока Господь, читающий сердца,
Не даровал ему освобожденье.
За то, что малым стал он для людей,
Вознёсся духом выше гордых башен.
Оставил братьям заповедь скорей:
Любить нужду, чей лик для многих страшен.
Своей жене — святой, что в злой хуле —
Велел служить он с верой и любовью,
И на её натруженной земле
Простился с миром, с плотью той и кровью.
Душа его, как светлый луч, ушла,
Вернулась в дом, откуда нет возврата,
И церковь, что сквозь бури все прошла,
Вновь обрела святого в небе брата.
Когда пастух сзывает стадо вновь,
Но голос тонет в шуме бурь и гроз,
Уходит прочь сыновняя любовь,
И мир дрожит от неминуемых угроз.
Там разбежались овцы по лугам,
Забыв дорогу к дому и теплу.
Они внимают ложным голосам,
Блуждая в поле сквозь густую мглу.
Чем дальше убегают от вождя,
Тем меньше молока несут в загон.
Их шерсть намокла сильно от дождя,
И слышен только жалобный их стон.
Лишь горстка верных жмётся у костра,
Им не нужны богатства и шелка.
Для них важнее истины искра,
Что светит им сквозь долгие века.
Взгляни на древо, что терзают зря,
Срывая листья жадною рукой.
Взойдёт однажды новая заря,
Вернув заблудшим душам их покой.
Но помни: тот, кто совесть сохранил,
Кто не поддался алчности греха,
Тот дух свой вечной силой укрепил,
Услышав мудрый зов от пастуха.
Когда овец зовёт иной искус,
Их гонит прочь неведомая власть.
Познают те обмана горький вкус,
Кому в чужих краях дано пропасть.
Иная пища манит их теперь,
Иной вожак зовёт в туманный дол.
Но там таится хищный, лютый зверь,
И сеет в душах горестный раскол.
Кто дальше всех от истины ушёл,
Тот пустоту приносит лишь назад.
Он сытости в скитаньях не нашёл,
И в сердце у него царит разлад.
Немногие остались у плеча,
Чтоб слушать мудрость древнюю отцов.
Их вера, словно яркая свеча,
Горит среди безумцев и глупцов.
Вот древо жизни — рвут его кругом,
Ломают ветви в спешке и в бреду.
Забыли все о правиле простом,
Самим себе пророча лишь беду.
Но тучен тот, кто честен был и смел,
Кто не свернул на пагубный порог.
Таков великий праведный удел,
Что начертал в скрижалях вечных Бог.