Стратегический компрессор

  Эта обыкновенная история, коих не счесть в этом мире, началась в дал;ком и безмятежном 1985-году, когда ещё по всей нашей нерушимой стране трепыхали весенним кумачом Первомаи, а ноябри были по-обычному морозны и не предвещали ничего хорошего для деревенских поросят, гусей, кур и прочих "экологически чистых продуктов", дружно отдававших души аккурат к любимому празднику Ильича, на радость румянощекому пролетарию и не менее жизнерадостному хлебопашцу...
 
 Теплым летним вечером в окрестностях Сибстриновского студгородка жизнь текла привычным руслом, не предвещая особых катаклизмов, как, вдруг, из одного окна "тройки" сначала робко и неуверенно, а потом более настырно и разнузданно загорлопанил хмельной хор вес;лых студентов под аккомпанемент расстроеной гитарки. Редкие прохожие без труда могли угадать незамысловатый мотивчик песни "Листья желтые над городом кружатся... ": это друзья и сокурсники провожали в армию своего кореша - идейного комсомольца и активиста стройфака СИБСТРИНа Констанина Мащенко.
 
Как водится у студентов, горячительное закончилось внезапно и бесповоротно в самый интересный момент, дискотеки в «тройке» в тот вечер не предполагалось и вес;лая ватага сочувствуюших Костиному счастью корешей и подруг, вывалилась, гогоча и балаболя, на улицу. Было принято единогласное решение прогуляться до Оби, и, взбодренная недорогим полусухим винишком, компания дружно и с песнями засеменила под уклон улицы имени литературного критика Добролюбова в сторону набережной...
 
 В те славные, докапиталистические времена служба в рядах Советской Армии для нормального пацана была занятием не только неизбежным, но и почетным! Невесты к моменту студ.призыва на жизненном горизонте Константина не наблюдалось, потому с легким сердцем и волнующим предчувствием необычного приключения, он спокойно подставил свою кучерявую макушку под машинку военкоматовского цирюльника...
 
Потом был дежурный ЛИАЗ, битком набитый стрижеными под ноль и внезапно ставшими похожими друг на друга, призывниками, пару суток в кишащем такими-же молодыми и вечно пьяными д’артаньянами и чингачгуками «Холодильнике» в ожидании «покупателей» и путь до армейской казармы, у каждого - своей и неповторимой. Почти трое суток в прокуренном и перманентно-пьяном вагоне поезда для новобранцев пролетели почти незаметно, если не считать кипеша где-то под Челябинском по поводу двух отставших по пьянке охломонов из Сельхозинститута... Запорожский перрон встретил новобранцев ароматом бабушкиных пирожков и вареной кукурузы. Дородные, розовощекие хохлушки, непривычно «гэкая и шокая», наперебой старались угостить обалдевших пацанов всем, «шо було», сержанты-покупатели лениво отгоняли «щеглов» от щедрых подгонов сердобольных торговок, перрон привычно гудел и бурлил человеческим муравейником, а впереди  у Константина маячили два бесконечных года, гордо именуемых «долгом Родине».
 
Курс молодого бойца для Константина пролетел вполне рутинно и без особых эксцессов. Как сын военнослужащего, Костя с детства был косвенно знаком со всеми тяготами и лишениями воинской службы, которые для многих «мамкиных пирожков» из призыва, кстати, стали явной неожиданностью, напрочь лишенной армейской романтики, коей они грезили на гражданке. Присяга! Этот торжественный момент, к которому каждый «дух» готовился усердно и тщательно, зубря наизусть строгие, рубленые строки клятвы Родине: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных сил, принимаю присягу и торжественно клянусь…»  Восторженно и проникновенно, наизусть, чеканил этот священный для солдата текст Константин, держа в слегка дрожащей от волнения левой руке красную папку с золотым гербом СССР, а правой крепко обхватив приклад  автомата, номер на затворной раме которого заботливо был вписан штабным писарем в его Военном билете.  «А если же я нарушу эту мою торжественную присягу, пусть меня постигнет суровая кара советского закона, ненависть и презрение советского народа!»- эта финальная фраза солдатской Клятвы пронзительным эхом взметнулась над празднично украшенным воинскими знаменами плацем так, что даже вороны на крыше штаба перестали орать, а расчувствовавшийся седой полковник, суровый командир части, уронил скупую мужскую слезу.

  «Орёл!, - подумал полковник, по-отечески глядя на вытянувшегося во фрунт и благоговейно вытаращившего глаза Константина, - «Надо бы приметить этого солдата…» Старшина, заметив наметанным глазом одобрительную улыбку отца-командира, толкнул в бок вставшего в строй Константина: «Давай, Мащенко, не подведи!» И Костя не подвёл! Ещё не вполне придя в себя от торжественной Клятвы, он бойко взбежал за трибуну, гулко топоча новыми кирзачами по ступенькам, чтобы произнести приветственную речь от имени молодых бойцов для комсостава и прочего служивого народа части. Читал без бумажки, жмурясь от яркого солнца и внимательных взглядов солдат и офицеров, чувствуя, как бурлит в его душе гордость за оказанное командиром взвода доверие и кипит адреналином в венах чистая и светлая любовь к Родине, частью которой он только что стал по праву её защитника.

  Ровно через неделю весь состав подразделения, в котором теперь нес нелегкую службу Константин, был построен перед казармой в парадной форме одежды. Ротный командир, торжественно топорща бравые усы, громко зачитал приказ, в котором говорилось о присвоении рядовому Мащенко за отличные показатели в боевой и политической и далее бла-бла-бла… почетного звания ефрейтор! По строю солдат прокатился издевательский смешок: звание ефрейтора не слишком, если не сказать совсем, не котировалось среди служивого народа нижнего ранжира и над его обладателями постоянно, хотя и не очень зло, но все-же подтрунивали все, кому не лень! Но для самолюбия Кости  все эти приколы сослуживцев не значили ровным счетом ничего, ибо он был человеком не закомплексованным и добродушным, привыкшим везде и всюду двигаться только вперед и ввысь, уверенно ступая даже по самым, казалось бы, невысоким ступенькам карьерной лестницы жизни.

  Так вышло и в этот раз: через пару дней после присвоения не очень почетного звания Константина приказом командира части назначили в преемники к дембелю Серёге, в обязанности которого входила круглосуточная забота о компрессоре высокого давления, периодически пыхтящего и шипящего сжатым воздухом в ремзоне аэродрома. Этот самый сжатый воздух был необходим для запуска турбомоторов  ИЛ-76 и получалось так, что Костян, благодаря своим качествам передовика-комсомольца, как Павка Корчагин или Чапай, вновь был на острие атаки, сжимая в окрепших солдатских руках пульсирующий от нечеловеческого давления шланг компрессора, без которого ни один самолет не смог бы сдвинуться с места!
 
 Работа по солдатским меркам была не пыльной и вполне завидной. Как говорят бойцы: «поближе к кухне, подальше от начальства»! Знающие люди среди солдат части знали, что компрессорная станция - это на порядок лучше кухни и Костя старался изо всех сил оправдать оказанное ему доверие, неся службу ответственно и прилежно. Тем более, что Серёга вскоре с почетом ушел на дембель, надев расшитую аксельбантами и увешанную блестящими значками парадку, и Константин стал главным и уважаемым повелителем компрессорной станции в ремзоне части. Жизнь Кости, благодаря его дисциплинированности, упорству и всепоглощающей ответственности,  снова удалась и его дембель рано или поздно был так же неизбежен, как и крах империализма!

  Ещё с юных лет Константин увлекался музицированием на гитаре, знал много песен и в общаге слыл весьма профессиональным исполнителем студенческого, и не только, фольклора. Этот талант ему пригодился и на службе. Узнав, что в его воинской части есть коллектив любителей музыки, весьма виртуозно и легально умеющий отлынивать от  несения строевой и караульной службы, Костя не преминул посетить одну из его репетиций, где его, удачно и вовремя ангажированный талант певца и музыканта был по достоинству оценен муз.коллективом полка.
  И вскоре, и без того не слишком утомительная армейская жизнь ефрейтора Мащенко, заиграла новыми красками. Или нотами? Но оба варианта вполне устраивали Константина, ибо теперь ни одно мало-мальски торжественное или праздничное мероприятие в части не обходилось без его непосредственного творческого участия. Такая, насыщенная событиями и не изобилующая рутинными нарядами по гарнизону, армейская служба весело и непринужденно приближала заветный Костин дембель, который уже вполне осязаемо шелестел листвой где-то в роще, за забором ремзоны части…

  Но даже у самого прилежного и свято чтящего Уставы строевой и караульной службы солдата бывают конкретные косяки и залёты по службе, которые потом на гражданке, конечно же, вспоминаются как забавные приключения героев Дюма, однако непосредственно на службе грозящие провинившемуся бойцу вполне конкретным и суровым дисциплинарным, а в некоторых случаях и уголовным наказанием. Однажды по этому обоюдоострому лезвию залёта пришлось пройтись и Константину...

  Дело было на Новый год, когда даже в Ракетных войсках стратегического назначения вполне могли кратковременно возникнуть непозволительные разброд и шатание, не говоря уже о роте обеспечения какого-то аэродрома на просторах Советского тогда ещё Запорожья. Как и следовало предполагать, в списках праздничного несения наряда по части ефрейтор  Мащенко не значился, но его фамилия была вполне ожидаемо упомянута в сценарии празднования Новогоднего вечера, причём не в роли какого-то гламурного Зайчика или припудренного Снеговичка, но самого ДедМороза, раздающего из красного, тощего сатинового мешка беспонтовые и ненужные  подарки коротко стриженным мальчикам, на протяжении  двух лет мечтающим хоть о каких-нибудь девочках! Других мальчиков, кстати сказать, тогда ещё не было, либо они тщательно скрывали свои пагубные наклонности, опасные для их жизни и здоровья.

  Гример Константину был не нужен, слегка потрёпанный костюм Деда был ещё вполне себе ничего, включая густую бороду, накладной красный нос и очки с густыми белыми бровями, так что, если бы не узнаваемый всеми сослуживцами голос, он так и не был бы узнан никем. Новогодний вечер в расположении роты прошел «на ура», кто-то из дембелей даже умудрился накатить сто грамм из заранее припрятанного в каптёрке пузыря Столичной... Дежурный по роте, хитро перемигнувшись со старшиной и раздав строгие дисциплинарные наставления сержанту на тумбочке, нетерпеливым галопом отвалил в ДОС, где уже слышались хлопки петард и из окон офицерских квартир звучали хиты  «Землян» и «Весёлых ребят».

  Вот тут-то в мозгу ефрейтора Мащенко, передовика-компрессорщика, идейного комсомольца и последовательного борца за свободу Анджелы Дэвис, возникла криминальная мысль о самоволке…
(Продолжение следует)