Дума Лукиерды, или Луидгарды

Францишек Карпиньский (1741–1825)
Duma Lukierdy, czyli Luidgardy
Дума Лукиерды, или Луидгарды
(первая публикация: 1790)

Предисловие
Настоящая публикация представляет стихотворение Францишека Карпиньского Duma Lukierdy, czyli Luidgardy (1790) и два русских перевода, выполненные Даниилом Лазько в различных переводческих стратегиях. Первый перевод представляет собой вольное художественное переложение, допускающее интерпретационные смещения ради самостоятельной балладной цельности. Второй перевод представляет собой реконструкцию песенной формы оригинала (четырехстопный хорей, парная рифмовка aabb, неизменный повторяющийся рефрен, формульная интонация думы-плача). Совместная публикация делает наглядными разные возможности русской поэтики при работе с польским сентименталистским текстом конца XVIII века.

Редакторская ремарка (о двух переводах)
Два представленных перевода не предполагают соперничества и не требуют сведения к единой шкале буквальной точности. Вольное переложение ориентировано на современную балладную выразительность и может усиливать символику, перестраивать ритмику и уплотнять образный ряд. Реконструкция песенной формы ориентирована на воспроизведение регулярной строфики, повторности и жанрового механизма думы-плача, а также на сохранение ключевых смысловых узлов оригинала. При чтении, цитировании и научном описании рекомендуется учитывать заявленную переводческую задачу каждого варианта.

Библиографическая справка (первопубликация и место в издании)
Karpinski, Franciszek. Zabawki Wierszem i Proza. T. 2. Warszawa: Michal Groll, 1790.
Расположение в томе: выписка из хроники на с. 137–138; стихотворение на с. 139–142.

Печатный оригинал (экземпляр)
Biblioteka Jagiellonska, старопечатное издание: BJ St. Dr. 5995 I/2.

Цифровая копия (базовый источник установления текста)
Jagiellonian Digital Library (JBC), объект: Zabawki Wierszem i Proza. T. 2 (1790).
Идентификатор цифрового документа: NDIGSTDR020312.
Идентификатор ресурса (OAI): oai:jbc.bj.uj.edu.pl:378325.
Публичная страница (скан): https://jbc.bj.uj.edu.pl/dlibra/publication/399155
Карточка в каталоге UJ: Правовой статус: public domain.
Дата обращения: 9 февраля 2026 года.

Сведения об объекте (по описанию цифрового ресурса JBC)
Заглавие: Zabawki Wierszem i Proza. T. 2
Автор: Franciszek Karpinski (1741–1825)
Издатель: Michal Groll
Место издания: Warszawa
Год: 1790
Тип ресурса: старопечатное издание (starodruk)
Формат: pdf
Язык издания: польский, латинский
Примечание к составу тома (по описанию): содержит, в частности, Duma Luidgardy czyli Lukierdy и выписку из хроники (wypis z kroniki).

Электронные перепечатки и справочные публикации (вспомогательные; не для установления базового текста)
1) Wikisource: 2) Gdansk University (Literat): https://literat.ug.edu.pl/krpnski/024.htm
3) Poezja.org: Дата обращения: 9 февраля 2026 года.

Исполнительские материалы (видео; не источник текста)

1) YouTube. Franciszek Karpinski - DUMA LUKIERDY, CZYLI LUIDGARDY.
Канал: Szept Slow.
Автор чтения/исполнитель: не указан на странице видео.
URL: https://youtu.be/97IbAZrD75Y?si=CrwQUwC6urI1rax_
Дата публикации на платформе: не указана на странице видео (по состоянию на дату обращения).
Дата обращения: 9 февраля 2026 года.

2) YouTube. Franciszek Karpinski - Duma Lukierdy, czyli Luidgardy.
Канал: Polska Poezja.
Исполнение (интерпретация): Bozena Adamek.
Описание на странице видео: фильм является частью проекта polska-poezja.pl; цель проекта — создание интернет-базы стихотворений выдающихся польских поэтов в актерском чтении.
URL: https://youtu.be/h95qvEl3beg?si=tBg3R0GTnhR7tpKC
Дата публикации на платформе: не указана на странице видео (по состоянию на дату обращения).
Дата обращения: 9 февраля 2026 года.

Примечание: ссылки приводятся как материал исполнения и рецепции; они не используются для установления текста.


Текстологическая оговорка
В электронных перепечатках встречается колебание формы в первом рефрене: obciazana / obciazona (орфографическое и наборное). Базовым для настоящей публикации принят текст старопечатного издания 1790 года по скану JBC (BJ St. Dr. 5995 I/2). При расхождениях между перепечатками приоритет имеет указанная цифровая копия старопечатного издания.

Выписка из хроники Бельского о Пшемыславе и Луидгарде
(с. 137–138 издания 1790 года)

Русский перевод выписки: Даниил Лазько.

Пишут об этом короле, что над ним свершилась божья кара
за жестокий поступок, который он совершил по отношению
к своей первой жене, Луидгарде. Он тайно приказал ее
служанкам задушить ее, не имея для этого никакого основания,
кроме того, что она была бесплодна, словно это зависело
от ее воли, а не от воли Бога. Хотя он взял вторую жену,
Риксу, шведскую принцессу, с ней у него была лишь одна дочь,
которая осталась после него в возрасте восьми лет, и ее
впоследствии взял в жены Вацлав, о чем будет сказано ниже.
Длугош пишет, что он еще застал старинную песню, которую
сложили о Луидгарде и Пшемыславе и пели в Великой Польше.
В этой песне его жена умоляла, чтобы он отпустил ее домой
в одной рубашке, но не совершал над ней этого жестокого
поступка. Луидгарда была из княжеского рода саксонских
сербов или, возможно, кашубкой.

Перевод 1. Дума Лукиерды (Луидгарды)
Перевод (вольное художественное переложение)
Францишек Карпиньский | Перевод: Даниил Лазько

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Мать моя руки заломит,
Горю поверит сразу,
Братьев пошлёт с дружиной,
Тысячу луков сербских.

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Стойте, воины-сербы!
Мечи опустите грозные —
Пусть Пшемыслав меня губит,
Душа моя — его пленница.

Плачу лишь об одном:
Тает моё лето,
Юность похитил безжалостно.
...Быть может, сердце оттает?

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

О, блаженней селянка!
Тайна — её любовь,
Не ведает гордыни панской:
Любит — и любима!

Я же, жена короля,
В любви своей — изгнанница.
Когда терзает отчаянье —
Кляну себя и Бога.

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Что мне злато проклятое?
Мир обратился пеплом:
Весь этот люд склонённый,
И троны мёртвые Пшемыслава.

Обернись же, каменный!
Искра улыбки, капля милости —
И мир воскреснет из пепла,
Расцветёт, словно рай.

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Но глух он, как могила!..
К матушке милой уйду,
Босая, в саване белом —
Она укроет в печали.

В чаще дремучей, быть может,
Лютый зверь сжалится надо мной —
Пощадит мою жизнь,
Которую муж обрёк смерти.

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Куда влечёт любовь-погибель?
В лесную тьму заманит,
Лживые тропы нашепчет —
И к палачу приведёт?

Чтоб видела я казнь свою:
Как взовьётся соколом
Стрела его огненная —
В сердце, что билось для него!

Ветры с востока, летите!
К роду родному с вами
Шлю я плач мой кровавый —
Любовь растоптанную!

Перевод 2. Дума Лукиерды (Луидгарды)
Перевод (реконструкция песенной формы: четырехстопный хорей, aabb, неизменный рефрен)
Францишек Карпиньский | Перевод: Даниил Лазько (редакция 3)

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Мать в ладонь ударит — плачет, 
Горю верит, слёз не прячет; 
Братьев пошлёт — меня спасти, 
Тысяч сербских луков — счесть ли?

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Стойте, сербы-удальцы! 
Сдержите ярость, храбрецы! 
Хоть Пшемысл велит губить, 
Мне всё милей его любить.

Жалюсь: уходят мои лета, 
Юность гибнет без рассвета; 
Он молодость мою сгубил — 
А мог бы — нрав переменил.

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Ах, счастливей ты, девица, 
Чья любовь ещё — тайница; 
Не знаешь сердца пана — 
Ты любишь — и любовь дана.

Я храброго царя жена, 
Люблю — а чести лишена; 
Когда дойдёт тоска строга, 
Себя кляну — хуля Бога.

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Что мне злато? Блеск пустой! 
Всё предо мной — мрак густой: 
И люд предо мной склонён, 
И трон Пшемысла — омрачён.

Обернись, супруг мой грозный! 
Улыбнись — и миг морозный 
Счастью вид вернёт свой ясный, 
И всему даст свет прекрасный.

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Но он суров, не знает слов — 
Пойду к родной, покинув кров; 
Пойду в одной моей сорочке — 
Утешит мать в печальной ночке.

Через лес пойду тайком, 
Может, зверь в бору глухом 
Жизнь мою не оборвёт, 
Хоть супруг на смерть ведёт.

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Слепа любовь — меня ведёт, 
В чаще леса след собьёт; 
Лживы тропы мне шепнёт — 
И назад к нему вернёт?

Чтоб видала смерть свою, 
Как он пустит в грудь мою; 
Калёной стрелой пронзило 
Сердце, что его любило.

Вейте, ветры, от восхода! 
К дому отчего рода 
Шлю жалобу стеснённую, 
Любовью оскорблённую.

Примечания к тексту
Номера предназначены для расстановки в тексте стихов по месту, рядом с соответствующими словами. При желании примечания можно поставить только к одному из переводов (обычно ко второму), но они пригодны и для первого.

1. Лукиерда, Луидгарда — варианты передачи имени героини (Lukierda, Luidgarda, Ludgarda), встречающиеся в польской традиции и в русской передаче.

2. Пшемыслав II — историческое лицо (Przemyslaw II, 1257–1296), князь Великой Польши, затем король Польши. Сюжет стихотворения восходит к хроникальной традиции, в том числе к сообщению Бельского и к свидетельству Длугоша о песне, бытовавшей в Великой Польше.

3. Сербы, сирбы — в контексте хроники и поэмы речь идет о саксонских сербах (лужицких сербах, сорбах), с которыми традиция связывает происхождение героини; написание этнонима в старых источниках колеблется.

4. Сербские луки — формула гиперболического вооружения (в оригинале: tysiace lukow syrbskich), важная как образ защиты и возможной мести, посылаемой родом героини.

5. Остановить сербов — ключевой поворот: героиня одновременно зовет помощь и останавливает месть, удерживая любовь к тому, кто ее губит (Ja go jeszcze wole lubic).

6. Лето и молодость — формульный образ лета жизни (moje uplywa lato) и мотив утраты молодости (ze mie mej mlodosci zbawil): сожаление о прожитом и об украденной юности.

7. Богохульство — в оригинале отчаяние обозначено как осознанный грех: Bluzniac klne siebie i Boga (богохульствуя, кляну себя и Бога). В переводах этот узел может передаваться с разной степенью прямоты.

8. Золото и трон (троны) — zloto marne и trony Przemyslawa: пустота власти и придворного блеска, не заменяющих милости и любви.

9. В одной рубашке — хроникальный мотив, зафиксированный у Длугоша: просьба отпустить домой в одной рубашке означает крайнюю степень унижения и бесправия, а не символ смерти.

10. Лес — пространство испытания и заблуждения: слепая любовь уводит и возвращает; falszywe sciezki poradzi означает, что любовь как бы советует ложные тропы, наставляет на неверный путь.

11. Закаленная стрела — в оригинале hartowna strzala: подчеркивается материальная конкретика оружия (закалка металла), а не метафорический огонь; это финальный предметный узел трагедии.

12. Дума — жанровое обозначение у Карпиньского означает стилизацию под народную песнь-плач: монолог от первого лица, повторяющийся рефрен, формульность и кольцевая композиция.

Словарь (для широкой аудитории; по желанию)
Дума — народная песнь-плач (в данном случае стилизованная), с повтором рефрена и формульной речью.
Сорочка — рубаха, нижняя одежда; в контексте мотива означает крайнее унижение и бесправие.
Хулить — поносить, богохульствовать.
Каленый, каленая (о металле) — закаленный в огне; крепкий, твердый.
Сорбы (лужицкие сербы) — западнославянский народ Лужицы; в старых источниках и у Карпиньского этноним передается в разных написаниях.

Оригинал:

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Duma Lukierdy, czyli Luidgardy

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazana
Miloscia moja skrzywdzona.

Smutna matka w dlon uderzy,
Nieszczesciu zaraz uwierzy,
Przysle mi braty obronce
I lukow syrbskich tysiace.

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

Ale stojcie, Syrby mezne!
Hamujcie razy potezne,
Choc mie Przemyslaw chce zgubic,
Ja go jeszcze wole lubic.

Ja sie tylko zale na to,
Ze moje uplywa lato,
Ze mie mej mlodosci zbawil.
On by sie moze poprawil.

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

Szczesliwsza wiejska dziewico!
Ktorej milosc tajemnica,
Nie zna jeszcze serca pana:
I ty, co kochasz, kochana!

Ja, krola meznego zona,
Kochajac go, pogardzona.
Gdy mie dojmie rozpacz sroga,
Bluzniac klne siebie i Boga.

Powiejcie wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

Czego blyszczysz, zloto marne?
Wszystko w oczach moich czarne:
Ten lud przede mna schylony,
I te Przemyslawa trony.

Obejrzyj sie, mezu twardy!
Jeden usmiech, a mniej wzgardy
Wroci szczesciu postac wlasna,
Da wszystkiemu barwe jasna.

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

Ale on nieublagany!...
Pojde do matki kochanej,
Pojde choc w jednej koszuli:
Ona mie w smutku utuli.

Przechodzac lasow tajniki,
Moze litosciwszy dziki
Zwierz mi zycia nie uszkodzi,
Na ktore srogi maz godzi.

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

Gdziez mie slepa milosc niesie?
Ona mie zblaka po lesie.
Falszywe sciezki poradzi
I tu mie nazad sprowadzi?

Zebym zgon moj nieszczesliwy,
Widziala, jak popedliwy
Uderzy hartowna strzala
W serce, ktore go kochalo.

Powiejcie, wiatry, od wschodu!
Z wami do mojego rodu
Posle skarge, obciazona
Miloscia moja skrzywdzona.

* Wypis z kroniki Bielskiego o Przemyslawie i Luidgardzie: "Pisza o tym krolu, iz to byla pomsta boza nad nim o nielitosciwy uczynek, ktory uczynil nad piersza zona swoja, Lukierda, ktora potajemnie pannom jej udusic kazal, nie majac do tego przyczyny zadnej jedno te, ze nieplodna byla, jakoby to na woli jej bylo, a nie w rekach boskich. Acz choc tez mial druga zone, Rysse krolewne szwedzka, tedy z nia tylko jedna dzieweczke mial, ktora w osmiu leciech po nim zostala, a te pojal Waclaw, jako o tym bedzie nizej. Pisze Dlugosz, iz jeszcze piesn staroswiecka zastal, ktora zlozono o tej Lukierdzie a o Przemyslawie i spiewano ja w Wielkiej Polszcze, w ktorej go prosila zona jego, aby ja byl w jednej koszulce do domu odeslal a okrucienstwa tego nad nia nie czynil. Byla to Lukierda z ksiazat Syrbskich z Sasi, albo albo Kaszubka."

Служебная дата составления аппарата
9 февраля 2026 года.


Дума Лукиерды Францишека Карпиньского: поэтика оригинала и смысл двух переводческих стратегий

Оригинал

Жанр и композиция
Duma Lukierdy, czyli Luidgardy (1790) принадлежит к позднему польскому сентиментализму, но говорит языком нарочито «старинным»: это стилизация под народный плач, построенный как исповедь женщины, обреченной на насильственную смерть. Важнейший жанровый признак здесь не «сюжетность» (она дана пунктиром), а ритуальность речи: героиня не столько рассказывает, сколько повторяет, заклинает, возвращается к одному и тому же словесному жесту.

Композиция кольцевая и держится на рефрене, повторяемом семь раз. Этот повтор не декоративен: он создает эффект заклинания и одновременно психологически фиксирует состояние героини, неспособной выйти из одного круга мысли. Рефрен не только «обрамляет» строфы, но и превращает текст в песню, где припев выполняет роль опорной формулы памяти и дыхания.

Рефрен у Карпиньского задает две силы, между которыми разрывается Лукиерда: род (защита, дом, мать) и любовь (унижение, гибель, вина). Это сказано предельно прямо уже в первых строках: Powiejcie, wiatry, od wschodu! / Z wami do mojego rodu / Posle skarge, obciazona / Miloscia moja skrzywdzona. Слово skarga (жалоба) в сочетании с obciazona (отягченная) дает точный психологический эффект: жалоба не «летит», а несет ношу, и эта ноша — любовь, причем любовь skrzywdzona, то есть оскорбленная, обиженная, униженная.

Метрика и песенная механика
Оригинал написан польским силлабическим стихом (регулярный 8-сложник) с парной рифмовкой aabb. Русскому читателю он часто слышится как трохаический по интонации, но важно различать: метрическая природа текста польская (слоговая), а «качание» возникает из регулярной длины строки и женских клаузул. Именно эта регулярность делает рефрен пригодным для пения: он повторяем, «легко запоминается» и как бы автоматически возвращает речь в исходную точку.

Историческая рамка как источник фольклорной формулы
Карпиньский снабжает текст хроникальной выпиской, и это не внешняя ученость: хроника объясняет, почему в песне столь важна конкретная бытовая деталь. Длугош сообщает о старой песне, где жена умоляла отпустить ее домой w jednej koszuli (в одной рубашке). Эта формула не символическая, а социальная: «в одной рубашке» означает крайнюю степень унижения и бесправия (отпустить без имущества, без знаков достоинства, буквально «как есть»). Поэтому строка Pojde choc w jednej koszuli у Карпиньского является ключевой: она сцепляет «песню» с хроникальным преданием и удерживает плач в предметности.

Драматургия: от мести к добровольной любви и обратно к смерти
Внутренний сюжет строится не как последовательность событий, а как последовательность переломов. Сначала героиня зовет род и военную защиту: Przysle mi braty obronce / I lukow syrbskich tysiace. Затем происходит главный разворот: она сама останавливает возможную месть. Формула Ale stojcie, Syrby mezne! / Hamujcie razy potezne… задает жест удержания уже поднятого удара. И именно здесь звучит смысловой центр думы: Choc mie Przemyslaw chce zgubic, / Ja go jeszcze wole lubic. Это не «плен», не «слабость», не «невольность», а волевой выбор (wole) любить того, кто губит. Карпиньский формулирует центральный парадокс максимально кратко и жестко, как народную формулу: любовь — не оправдание, а решение.

Вторая вершина психологического надлома — религиозная. Строка Bluzniac klne siebie i Boga фиксирует двойной разрыв: героиня знает, что богохульствует (bluzniac), и все же проклинает и себя, и Бога. Это уже не просто «отчаяние»; это сознание греха и одновременное бессилие перед болью. Для сентиментализма важно, что героиня не романтически «протестует», а именно ломается: ее речь теряет моральную опору и этим становится страшнее.

Дальше следуют мотивы бегства и неизбежного возвращения. Героиня мечтает уйти к матери, пройти лесом, где даже зверь может оказаться милосерднее мужа: Moze litosciwszy dziki / Zwierz mi zycia nie uszkodzi, / Na ktore srogi maz godzi. Но затем снова включается сила «слепой любви»: Gdziez mie slepa milosc niesie? / Falszywe sciezki poradzi / I tu mie nazad sprowadzi? Здесь важен именно глагол poradzi: любовь не просто «уводит», она как бы советует ложные тропы, то есть активно обманывает, наставляет на неверный путь и возвращает туда, откуда героиня хотела уйти.

Финал предельно предметен и потому особенно трагичен: Uderzy hartowna strzala / W serce, ktore go kochalo. Закаленная стрела (hartowna) — не метафора, а деталь оружия; сердце, которое его любило, — не украшение, а последняя формула парадокса: гибнет не «жертва власти», а любящее сердце, обращенное к своему убийце.

Две стратегии перевода: интерпретация и реконструкция

Публикация двух переводов одного текста оправдана не «разными вкусами», а самим устройством думы. Этот жанр одновременно требует песенной повторности (как формы) и предельной психологической ясности (как смысла). Одна переводческая стратегия может усилить эмоциональный удар, другая — восстановить песенную механику. Вместе они дают объем: читатель видит и драму, и форму, на которой она держится.

Перевод 1 (вольное художественное переложение): балладная актуализация
Вольный перевод строит текст как современную балладу, повышая экспрессию и переводя ряд формул в более «зримые» образы. Уже в рефрене skarga превращается в «плач», а skrzywdzona — в «растоптанную». Это усиление не обязательно ближе к оригиналу, но оно мгновенно задает высокий трагический регистр.

Сильная сторона этой версии — цельная образная драматургия: мотивы пепла, могилы, огня, «каменности» строят ощущение не только личной трагедии, но и мира, где любовь оборачивается разрушением. В строфах о лесных тропах переводчик удачно подчеркивает соблазн и обман любви, делая «совет ложных троп» почти колдовским по звучанию.

Цена этой стратегии состоит в том, что некоторые хроникальные и формульные узлы могут быть переосмыслены (например, предметная социальная деталь может получить символическую окраску), а волевой парадокс любви к палачу может быть передан через иные психологические модели. В рамках жанра «вольного переложения» это допустимо, но читателю важно заранее понимать: перед ним не реконструкция, а авторская интерпретация, которая сознательно меняет акценты, добиваясь иной эмоциональной силы.

Перевод 2 (реконструкция песенной формы): восстановление жанра
Реконструктивная версия решает иную задачу: дать русскому читателю опыт песенности и формульности. Здесь важны не столько отдельные «находки», сколько равномерность шага, куплетность, способность текста повторяться без разрыва дыхания. При этом следует подчеркнуть: русский четырехстопный хорей в данном случае не является буквальным воспроизведением польской силлабики; это функциональный эквивалент, выбранный ради той же песенной регулярности, которую дает 8-сложник в польской традиции.

Ключевой критерий качества реконструкции — сохранение смысловых формул оригинала в формульной же русской речи. Узлы должны быть не «объяснены», а произнесены кратко: волевой выбор любви (wole lubic), богохульный надлом (bluzniac), «в одной рубашке» как хроникальная деталь, ложные тропы как совет-обман (poradzi), закаленная стрела (hartowna strzala) и сердце, которое его любило (kochalo). В такой стратегии символические подмены и перестановки центральных формул становятся уже не «вольностью», а жанровым ущербом: ломается предметность, на которой держится и хроника, и песенная формула.

Заключение
Карпиньский создал текст, где сентименталистская чувствительность выражена не «изящной психологией», а народной формульностью. Отсюда особая трудность и особая ценность перевода: сохранить простоту, не обеднив смысл, и сохранить песенность, не сделав текст механическим.

Вольное переложение показывает, насколько сюжет Лукиерды пригоден для современной балладной интонации: трагедия «любви к палачу» звучит резко и зримо. Реконструкция формы возвращает тексту его первоначальную силу: заклинание повторяющегося рефрена и неизбежность кольца, в котором героиня зовет род и вновь возвращается к собственной гибели.

Совместная публикация двух переводов оправдана как филологически, так и художественно: один текст демонстрирует интерпретацию, другой — жанровую реконструкцию. В сумме они позволяют услышать Карпиньского одновременно как автора сентиментальной эпохи и как «песенный» голос, который продолжает звучать в иных литературных традициях.