Краковский ноктюрн. Эхо польского мира

Часть:  один. «Если вы не возражаете – будет Шопен».

Хорошо. Я начну сначала. У этого рассказа уже был пробный шар. Он запускался из двух не самых удачных положений. Первый раз – как сводка происшествия, точнее событий, которые привели к катастрофе. Документальная часть была легко разбавлена относящимися к делу, но такими разношерстными фактами, что уловить суть дела, спрятанную за цветистостями слов, можно было лишь дотошному читателю. А сколько у начинающего писателя этих самых вожделенных читателей? Но выдавать голые факты – без прикрытия наготы, как на нудистском пляже, идейка, могущая привести целомудренных почитателей Закона Божия к самым непредсказуемым реакциям. Вплоть до удара тупым предметом в темной подворотне. А не ходи всякими закоулками и не мешайся в дела сильных мира сего.

Сегодня подобные ухищрения кажутся психическими излишествами. Ведь тебя никто не съел? А может потому и не съел, что ничего не разобрал на этикетке к товару: съедобно дли это вообще?

На мой слух – было вполне удобоваримо.

Неожиданно включившего меня в свою эфирную игру связного – завали  Шопен. Разумеется, имена все меньше значат в этом мире, теряя свою сакральность, а ведь еще со времен Египта людям внушалось: имя и душа – суть величайшие тайны человеческого воплощения. Но нонче имя «Наташа», дававшееся как синоним «родная» - нарицательное имя у турецких проституток русского происхождения, а, допустим, имя простачка «Вася» вообще не соотносится со своим исходным – Базилевс. 
Может быть, имена попадают к людям по ошибке? Хотели как лучше – но не хватило на бриллиант, купили стразы? Казалось бы – купи камень попроще, но по карману, но нет. Пусть фальшивка – но сверкает, сразу бросается в глаза.

Имя Шопен вне польского государства сразу наводило на мысли о желании выделиться. А зачем выделяться из общей массы человеку, если несколько десятков лет, с самого уничтожения Польской народной Республики, его главной задачей как раз была мимикрия. Столь профессиональный в узких кругах вопрос возник не тогда, когда мы познакомились с Шопеном, а много лет спустя. Когда в конце концов дошли руки до попытки оформить старый сырой рассказ в более-менее удачную свою законченную форму.

И первые же слушатели задали грамотный вопрос:
— А почему Шопен? Это как-то слишком натурально. Обычно офицеры разведки имеют более серые псевдонимы: «валет», «атлет», «студент», «моряк».

Подыскивая объяснение, я предположила, что сама все напутала.

Почему я решила, что Шопен – это внешняя разведка ПНР? Потому что в моих представлениях именно офицерам внешней разведки, имея на руках несколько легенд, проще «менять лицо»? Шопен имел альтернативу к своему сегодняшнему выбору: его братья по оружию вполне неплохо устроились за океаном, после того как социалистический лагерь сгорел синим пламенем. По сути, разведка уровня офицеров связи с «Эфиром» всегда может найти себе место под солнцем, в любой системе ценностей. Быстрее всего Шопен был человеком контрразведки, работавшим внутри Польши. Работая у себя на родине под прикрытием, «Шопен» вполне соответствовал любому сценарию: ни одному поляку позывной «Шопен» не станет резать слух. Когда все рухнуло, Шопен не уехал к брегам Статуи Свободы. Он был уже сыт всеми: и левыми, и правыми, и гондурасцами, и бритыми. Профессионал, который устал от мимикрии. Офицер снял погоны, перестал отвечать на звонки, стал гражданином соседней страны, точнее даже не соседней в его понимании, он перебрался в Восточные Кресы, территорию, оттяпанную у поляков в каком-то очередном дербане Польши.

Почему он не сменил тайное имя, когда осел в Белоруссии? А какая уже была разница – кто тут вообще, когда мог свести концы воедино и искать какого-то Войцеха или Казимежа с двойным дном? Для чего? Казимеж и Родина разошлись как корабли на Балтике. В первые годы он мечтал вернуться в Поморье, в Картузы или Гданьск, а потом тяга к морю совсем сошла на нет. Не морем единым…

Польская кровь в нем проснулась неожиданно, и как-то совсем не к месту. Эфир среди хаоса сведений про Усатого (так именовали русские в семантике совпадений языковых омонимов окрестили Усаму бен Ладана), про итальянскую, скорее сицилийскую, мафию постоянно пытающуюся расширить зону влияния на славянских землях, дефилируя через аэропорт «Мать Тереза» (святоши чёртовы), про морских котиков и морских ежей – выдал базу: готовится покушение на борт 101 – польский президентский борт.

Человечья в тебе кровь или свиное рыло в калашный ряд?

И Шопен вышел из небытия. Однако оказался на распутье. Куда он должен был податься со своей непроверенной информацией? Мало ли что тебе приснилось? «Какие ваши доказательства» – спрашивал какой-то индюк из «Красной Жары» в кафе «Дружба». 

Доказательном был музыкальный слух – однако позывной музыканта к делу не пришьешь. Немного осмотревшись, Шопен принял решение выйти на русских. Было лишь одно «но»: поскольку территория его проживания была задействована под акцию (иначе как бы Шопен вообще уловил связь?) связной опасался идти и сдавать информацию в чужую ему систему. Кроме того, легализация в иной стране дело обоюдоострое – явно потребуются уточнения: а кто ты собственно такой? А ты оказывается не тот, за кого себя выдавал десятки лет? Вот это ты попал, дружочек.

Сидеть как жаба с холодной кровью, наблюдая над расправой над ни в чем неповинными сопровождающими Президента – а в случае успеха предприятия, погибли бы все на борту – такого иудейского сценария Шопен бы себе никогда не простил. Никто бы не заметил этот поцелуй Иуды, кроме Эфира, но Эфир уже дал ему выбор: спрятаться в подполье и не рыпаться, или рискнуть головой. Эфир бы заметил…

И тогда мы с Шопеном придумали ход: он детализирует, я разрисовываю полотно под «кому надо поймут». Получилась слабенькая проза «Старый пес, павший под горячую руку». Пся-крэв. Есть ложи Золотой Крови, ложи Голубой Крови, Черной Крови. Это была собачья кровь. Но не в отрицательном смысле: собака верой и правдой служила своему долгу. Как его понимала.

Часть: два. «Пся-крэв»
Старый пес, попавший под горячую руку


                Если мы меняем подаренную свободу на биржевые прибыли, значит, 8(9) мая нас ничему не научило. (С)


Говорили, что в таком незначительном сереньком городишке, похожем на старую брошенную собаку или, по другой из версий, одинокую крысу, старую как сам сатана, не могло уместиться столько горечи и зла по самой банальной причине – концентрированный раствор медного купороса давно бы осел синим инеем на проводах местных электрических линий и город умер бы от передозировки ядовитых паров.

Так говорили и говорят, но уже не столь уверенно. Городок, погрязший во лжи больше никому не верит, а разговоры уносит постоянно меняющий свои направления ветер, буран, сухман. Когда как. Посему ненадёжность местного климата стала выдувать убежденность в своей правоте из самых дубовых голов.

Между тем серая, неприметная для Вселенной, но считающая себя, безусловно, эпицентром местного колорита местная городская знать, как индюк, распустив крылья и надув красную шишку, пытается перехитрить самоё себя: выдавая  первых за вторых, зеленых за голубых, розы за тюльпаны. И под спудом сознания исчезают реальные истории странного города.

Когда-то, на заре рассвета, принесённого в город инородной цивилизацией, заполнившие улочки птичьи стаи щебетали об алых парусах и верных ассолях, о галактических странниках и уставших пилигримах,   подводных лодках в вымышленных морях, более похожих на настоящие, чем реальные моря. Однако ж заря, становясь всё более кроваво-красной,  тем самым смущала невинные души   залётных птах – и  пичуги постепенно покинули город-мираж. Алые паруса скрылись за внешним горизонтом, оставив после себя горькое послевкусие очередного, никому из местных не нужного обмана. На смену им пришли черные ветрази. Неожиданно. Но честно. Они никого не манили и не уводили в миры гриновского Лисса. Судя по всему, шкиперам теперешних парусников были не нужны химеры о собственном присутствии в умах горожан. За это можно было бы уважать морских бродяг – летучих голландцев – за отсутствие навязывания растиражированных пустых надежд.

Крысы, назвавшиеся «летучими голландцами», прошли над городским подсознанием вскользь,  по дуге, несколько раньше кораблей с черными парусами. Они сбежали из Польши и включив в траекторию «восточный обход» направились  в сторону западного побережья Понта, а может быть ещё дальше: в Грецию или Северную Африку. Городок даже не шелохнулся на этот маневр. Знать делила места и портфели, тасовала властную колоду  и мало интересовалась тенями  польских крыс.

Некоторое время до этого, грустный собака, в облике города, мог видеть более яркую шоу-программу:  может оттого и голландские миражи, мало смутили одинокий разум псины. Западный ветер принёс голоса, которые напитали тревогой чуткое собачье сердце. И заметим, животное не ошиблось. Если бы оно могло понимать человечью речь, то недалеко от мусорного контейнера маленькой местной забегаловки, до сознания собаки перемежаясь с музыкальными вставками дошла бы новость: глава польский разбился, пронесясь на стальной птице всё с того же запада на восток над территорией неподалёку от собственно бездомной бедолаги  и обрезков оболочки сервелата, которой лакомился в эту минуту брошенный кобель.

Кроме того, трезор, уже давно потерявший знание за «ночной дозор», мог услышать ещё много интересного, правда, чуть погодя, когда обыватели городка,  справившись с будними делами, улеглись в теплых конурах, отдохнуть в объятьях сновидений.

Старый доходяга-пёс, между тем, всматривался в ночное небо и тосковал.  Видимо, та его часть, что так и неодомашнилась, беспокойно взирала на яркий ночной светильник, который казался животному большим городским фонарем.  В небе не было ничего необычного. Чрезвычайные дела творились на земле, только никто, кроме трезора не мог наблюдать сих чудес. Собаке же до человеческой безалаберности дела, как уже отмечалось, не было никакого.

Шум же, тем временем , создавался  сразу в нескольких местах, отчего сливался в единый фон перебранки. В какой-то из припаркованных на местной импровизированной придомовой стоянке авто работал радиоприёмник, приправляя проводы покуривающим хозяином позднего вечера  бессмысленным лепетом, в котором лишь угадывалось осуждение непонятным далеким отсюда комментатором польских гонористых патриотов, требовавших два гектара земли под оборудование мемориала памяти, недавно погибшему их президенту.

- Меня для того и берут на работу, чтобы я мог достать его языком, - похвалялся мужской голос из динамика.

Развития языкового стеба узнать не представилось возможным, так как владелец машины, наконец-то отбросил окурок и вырубил вещуна, направившись к дому.

Теперь в ночной тиши четче слало слышно другую точку:

- У русской дифинзивы крыша поехала?   Когда это мы посылали запрос с требованием двух гектаров земли под Смоленском?

Пес только повел глуховаты ухом: чего шуметь, завтра будет день – будет пища. Спали бы уже. Словно, не соглашаясь с миролюбивой позицией засыпающего дворняги, где-то истошно завопил кот.

- Что б тебе!  - выругался странноватый  тип, отиравшийся у ряда машин.

«Ищет чего то», - отметил про себя собака, но выдавать свое присутствие не стал. Второй мыслью было:  ««что» это я сейчас подумал?». Бессвязные, потерявшие смысл в реалиях сегодняшнего состояния бедолаги  мысли уже давно не тревожили старческий разум:  уходя туда – откуда и приходили.

На фоне лунного диска промелькнуло черное пятно, словно, где-то далеко от здешних мест, между землёй и её спутником прошмыгнул какой-то темный  предмет.

«Цвета попела», - так говорила когда-то хозяйка», - вновь подумал пёс. Но вспомнить,  что значит хоть одно из эти слов собака так и не смог.

А между тем, Попелкой  звали ксендза в той деревушке, где жил когда-то городской бродяга. Только было это в другой жизни, когда старый пёс, больше похожий нынче на крысу, ещё знал такое слово «ночнойдозор».

Потом хозяина распяли на двери сарая, прибив черными грязными гвоздями руки и ноги. Никогда старый пес не вспоминал, как пах свежей кровью  труп того, кого он почитал больше всего на свете. Сначала животное специально старалось забыть, потом всё забылось само по себе.

- Попелка-а-а! – вот что кричала его хозяйка, когда снимали мужа с деревянных ворот. А тот ничем не мог помочь, как понимал метавшийся от крика женщины по двору сторож: не уберег!

Теперь польская деревушка была далеко. Хозяйку забрали какие-то странные люди, галдя, что в таком состоянии она сожжёт деревню. Дом отошёл пришлым, которые, судя по всему,  предполагали оставить сторожевого пса стеречь дом, хотя бы пока не найдётся тому замена. Да только осатаневший трезор ни в какую не подпускал к дому чужих.

Животное безжалостно избили палками и бросили под леском умирать. Почему не добили – собака знать не мог.  Своё выживание – считал само собой разумеющимся: за что его убивать? Разве он сделал  что плохое? Вернётся хозяйка – а в доме чужие: что ты за сторож?

Однако хозяйка не вернулась: собака каждую ночь всю зиму проверял двор – нет, той словно след простыл. Иногда забыв бдительность, пёс близко подходил ко двору, чем злил и нежданного хозяина и его барбоса. На лай недруга здоровенный мужик выбегал за ворота и бросал, похоже заранее припасенные для такого случая булыжники в непрошеного окрысившегося бродягу:

- Пся крэв!

Но случай  убить бедолагу так и не представился, а по весне пёс ушёл. Попал в старый грязный городок, который нагло лгал, что мил и беззаботен. Но собаку не проведёшь. Пусть и  идти ему отсюда было уже некуда.


Часть: три. «Кресты и Кресы»

Вчитываясь в новостные ленты расследований гибели Президентского самолёта Леха Качиньского, никак не удавалось понять: почему все как в рот воды набрали по теме предупреждения о возможности подобного исхода? Раз был Шопен, то, несомненно, был кто-то ещё. Кто-то, выдавший секретную информацию бывшему офицеру эфирной связи. Кто-то, предложивший Шопену включить в осведомлённых людей именно Смоленскую площадь, через мало кому известный канал «Лебедь, Рак и Щука». Был еще кто-то, знавший где в Беларуси проходит шоу Авиа-Удар и как донести до крылатых вестников герба «Корвин» («Korwin») информацию Дефензивы. 

Мыслеобразы Шопена легко дешифровывались и восточнее в Беларусь, за пределами Восточных Кресов, которые заканчиваются на территории линий Сталина. Одна школа. Опыт содействия и взаимодействия офицеров стран Варшавского договора. «Четыре танкиста и собака». Та самая – «пся-крэв». Если у писателя нет амбиций стать вторым Шопеном – и начинаться не стоит. Какой из тебя солдат, если ты не мечтаешь стать генералом? 

Почему же Шопен не предотвратил развитие неприемлемого для него, как поляка, сценария? Се тайна великая есть: информацией могут обладать и простые люди, но только маги умеют менять обстоятельства по своему желанию. Мы с Шопеном не входили в касту магов. Красоту замысла испортило уродство исполнителей.

А тут следует сделать экскурс в прошлое российских связных в упомянутого ранее Лебедь-Рака.

Развал синхронизации систем Польши и Союза произошел десятки лет назад. Это с точки зрения Солнечной системы – миг, а с точки зрения человеческой жизни – почти половина. За отпущенное время мы все постарели безвозвратно. И если для мужчин старение – как выдержка для марочного коньяка, то для женской половины – это безоговорочный приговор, выносимый хорошо подготовленным пси-коучами к переоценке ценностей сильным полом. При чем разведка к этому фрейдизму? – хороший вопрос. Только наивно думать, что в разведке работают интеллектуальные монахи.
Российские операторы как Лебедя, так и Рака-Щуки уже давно поставили крест на дамочках за тридцать. Это было бы смешно, если бы не оказалось так глупо.

Российские офицеры дальнего просмотра сделали ставку на молодых, отлично отрихтованных и бросающихся в глаза сексоток. Шопен не смог уловить как обмельчало бывшее управление глубокого бурения. Что уже говорить про такого дилетанта в высоких энергиях, как начинающий автор прозы. Мы с Шопеном, не сговариваясь, пришли в конце концов к одним выводам: русские давно не те русские, какими он помнил их по контактам в молодости, ибо время сделало своё чёрное дело, расставив приоритеты совсем в ином порядке, чем во времена накануне Польской Солидарности. Больше некому верить в радио-сказочки, ностальгического «Засумавау по дожджыку».

Любители выискивать диковинно красивые камешки на побережье могут подтвердить метаморфозу: камушек, впечатляющий своею красотой в подводном мире, моментально теряет всю свою притягательность, если дивный экземпляр извлечь на свет божий. Стоило ли тогда тратить силы, ныряя на недоступную иным глубину?   
Когда пришло осознание, что дайверы Лебедя слишком прагматики, чтобы тратить время на сереньких мышек союзного профиля, всем нам было уже поздно.   Не только для неброских леди ближе к сорока, не только для ушедшего в тень Шопена, но даже для Президентского польского борта  001 и Старика – пси-оператора из-под Смоленска.

Теперь в стихах «Что ж ты не слышишь, котяра, что здесь играет Шопен?» послесловие выглядело бы так:

«Я шла по вечерней улице, и внутри было странное спокойствие. Не обида. Не гнев. Понимание.
Я поняла, что таких мужчин много. Которые в пятьдесят с лишним вдруг решают, что мир им должен молодость, энергию, восхищение. Которые требуют от женщин соответствия стандартам, но сами не готовы соответствовать ничему.
Психология мужчин после пятидесяти часто строится на отрицании собственного возраста. Они ищут молодых, потому что рядом с ними чувствуют себя моложе. Это не про любовь. Это про страх смерти.

Я поняла, что одиночество — это не приговор. Это выбор. Выбор не предавать себя. Выбор не соглашаться на роль «расхода» в чужом бухгалтерском балансе».
Сто поляков, ставшие расходным материалом в авиашоу «Удар», и есть по сути резюме на вопрос: «какие ваши доказательства»?

Мне известно, у кого бухгалтерские балансы сошлись. Потому что кроме Смоленска на канал Лебедя и командира «Счастливой Щуки» вышел на связь еще один территориальный стратег. Войцех Ярузельский. Имевший свои счеты с Лехом Качиньским. Тема конфликта Ярузельского и Качиньского была раскрыта второй пробой пера, опубликованной на моей страничке сайта проза.ру.

«Засланцам Сибири посвящается. Часть первая: Вход в Систему.

Борт номер 101 заходил на посадку…
Причем он заходил на неё неоднократно до этого, и, возможно, ещё попробует зайти пару раз…

— Спасем морского котика… Морского ежа… 101… спасем хоть кого-нибудь…
Плакатами были увешаны все обочины трасс по пути следования. Но борт 101 не вник. Да и как тут вникнешь? Если со всех каналов поступают самые противоречивые трактовки происходящего.

Опустив шумовое прикрытие Эфира отметим: борт 101 пошел, куда его послали еще в далеком польском аэропорту. Восвояси. За полчаса до старта экипаж упился насмерть, что и подтвердили отрихтованные черные ящики, доставшиеся самым расторопным. А кто тут самый-самый…

Над Смоленскою дорогою, как твои глаза, Две вечерние звезды — голубых твоих судьбы…

Смоленск включился в эфир практически сразу и лавиной. Но вновь прибывший Смоленск (как потом выяснилось, в лице какого-то старика с их стороны) понятия не имел о Смоленске за полчаса до старта. Он не знал о предупреждении, касавшемся “сердца Шопена”, куда в конце представления перекочевали останки тех крутых ребят из-под Смоленска.

Засланцам Сибири посвящается. Часть вторая: Награда и Возвращение.

В Краков и был доставлен на место захоронения главы Польши один интересный экземпляр: Крест. С краткой, лаконичной надписью: “Засланцам Сибири”. Это по-польски, скажу сразу. Но не станем переводить — кому надо, поймут.
[Хронология события: 2006 год] Начиналась эта эпопея с крестом в марте 2006 года. Когда ныне покойный борт 101-й сделал некрасивый жест в сторону своего предшественника.

[Конфликт с генералом] Генерала Ярузельского официально уведомили, что полученный им в награду Крест наградой не является — он попал в список засланцев по ошибке. И пан Качиньский лично доводит до сведения: — Если бы он знал (а он не знал, но и, попутно заметим, найти тех, кто знал, но попытался наградить генерала, так и не удалось)…

Короче: подпись под награждением — факсимиле, а не оригинал. “Верни Крест на Родину”. И пан генерал не стал вдаваться в полемику — вернул.

В качестве одного из способов большего унижения перед казнью у хасидов упоминается необходимость преступнику самому принести перекладину от креста к месту казни. Не будем вдаваться в идиш. Вдадимся в мову.

[Вывод из польского инцидента] Что именно случилось у поляков при раздаче крестов засланцам — оставим на польской совести. Но то, что провести смоленскую операцию без сопредельных территорий оказалось невозможным — это факт. Как относятся предпочитатели мовы, языка идиш и иврита — не скажу, чего не ведомо… Но генерала тогда обидели сами не-генералы.

[Общий вывод расследования] Вот и вся правда.
Ярузельский дважды вернул тот Крест. Реально и виртуально. Это Кресом Засланцам Сибири — наградить дважды нельзя. А вот вернуть оказалось можно.
Надо уважать людей, умеющих себя уважать. И нечего разбрасываться крестами. Дал награду — пусть человек её несёт.

Засланцам Сибири посвящается.

Посвящение генералу Ярузельскому, возглавившему расследование по личным каналам через польских офицеров еще времен ПНР, осталось даже после публикации в открытых источниках мало кем замеченным. Мой второй пробный шар — репортаж про Войцеха Владимировича, «Засланцам Сибири», выглядел как бумажный кораблик, пущенный по водосточной трубе. Российский эфир и ухом не повел, выдал вердикт: «Вспомнила бабка, как девкой была».

Но в том репортаже нет намека, что Ярузельский вел расследование, чтобы злорадствовать гибели несимпатичного ему Леха Качиньского. Генерал, аналогично Шопену, хотел выйти на заказчиков и исполнителей вопиющего факта: на глазах всего мира демонстративно был уничтожен гражданский, да еще и президентский самолет, обладающий особой неприкосновенностью. Слишком нечистоплотно и коварно.
Поскольку ниточки расследования вели именно в Восточные Кресы, Ярузельский лично возглавил это неофициальное усилие в Белоруссии. В итоге генерал вышел на заказчиков.

Что, однако, стоило ему жизни, оперативно закамуфлированной под смерть от старости.

«Кому еще комиссарского тела?»

Стареют не только женщины, стареют и генералы, отчего система начинает пренебрегать поддержкой отживших своё героев и героинь, литераторш никогда не напечатанных типографской краской стихов и рассказов.  Тем не менее, и у  героини,  и у польского генерала был-таки древний связующий элемент: генерал Ярузельский, как и русские старообрядцы исторически отдавал честь двоеперстием. Где-то в глубинах исторического прошлого наших народов погребен сей запрещенный дорвавшимися до власти новомодными админами узаконенных Свыше идеологий.
«Qui autem scandalizaverit unum de pusillis istis, qui in me credunt, expedit ei ut suspendatur mola asinaria in collo ejus, et demergatur in profundum maris» «от Матфея 18:6».

Мне нравится, как христианское  русское «соблазнит» звучит в «Вульгате»: Scandalizaverit – сканадализаверите. Верите вы или не верите? В Mola asinaria.

Наверное, сегодня рассказ стоит посвятить на только Сибириаде, а вообще всем, кто сделал выбор: не предавать себя в самых тяжелых обстоятельствах.

Если мы встретились по эту строну Эфира – может быть это не случайность, а естественный отбор. Чтобы мы распознали друг друга и там. Безотносительно русские мы или поляки, старообрядцы или католики, почитатели музыки Свиридова или Шопена, молоденькие вертихвостки или седые генералы.