Ольга Ваксель и Осип Мандельштам

Милая, с капризным лицом, девушка Ольга, которую нежно называли Лютиком, однажды покорила сердце одного из русских поэтов - Осипа Мандельштама. И он посвятил ей несколько своих произведений… Ольга Ваксель действительно была по-особенному магически привлекательна, да еще и умна. Анна Ахматова говорила о ней, что такие красавицы появляются раз в сотни лет. А ее соперница Надежда Мандельштам охарактеризовала Ваксель как «беззащитную принцессу из волшебной сказки»… Вот только сама красавица решила «уйти, чтоб не вернуться...» и в 29 лет покончила жизнь самоубийством.

Детство Лютика

Предки Ольги Ваксель были не простыми людьми. Каждый из них внес свою лепту в историю России. Тот же знаменитый мореплаватель Свен Ваксель, участвовавший в открытии Командорских островов. Также в семейном древе девочки были скрипачи (Алексей Федорович Львов), путешественники (Александр Ротчев) и поэт-композитор (Федор Львов), тот самый, что написал гимн «Боже, царя храни...» .

Когда Ольге исполнилось три года родители расстались. Мать вышла замуж за троюродного дядьку Ольги - Алексея Федоровича Львова. Отчим на то время занимал пост начальника личного вокзала для императорской четы, и семья жила вместе с ним в Царском Селе, где маленькая Оленька провела свои детские годы.

Лютик - как нежно называли родные маленькую Ваксель - всегда отправлялась на прогулки под присмотром гувернантки. Ольга росла старательной девочкой, с удовольствием училась музыке и даже сочиняла стихи. Ее любимыми игрушками были плюшевые медведи. А вот к куклам Оленька была совершенно равнодушна.

Что касается характера Ольги, то тут, как говорят в народе - «разгулялись бесы» - неуправляемая, капризная, сама себе на уме. С ней сложно было справиться домашним.

Знакомство с императором, первая любовь

Ольга с юных лет слыла влюбчивой натурой. Уже с 7-ми летнего возраста она влюблялась в своих одноклассников. Однажды ей даже удалось познакомиться с самим императором Николаем II. Это была случайная встреча. Оля, в компании соседской детворы и в сопровождении денщика отчима, шла из школы по территории Царского Села. Навстречу им направлялся сам император в компании княжны Ольги и Татьяны. Он поинтересовался у денщика о детях, чьи они, на что тот ответил, - «Штабс-капитана Королькова, Ваше Императорское Величество!». Но Ольга почему-то подчеркнула, что она дочка капитана Львова.

С тех пор, когда бы не повстречал Николай II маленькую Ваксель, он всегда называл ее девочкой капитана Львова и интересовался о ее делах и здоровье родных.

Когда началась Первая мировая война, Юлия Федоровна отправилась работать в военный лазарет, а Ольга прибегала к ней после уроков и помогала как могла - читала вслух раненым и играла с ними в шашки . На тот момент Ольга Ваксель уже исполнилось 11 лет. Именно в один из таких дней Ольга познакомилась с раненым офицером. Мужчина не отличался красотой и привлекательностью, был женат, но почему-то не просто приглянулся Ваксель, а буквально занял все ее детские мысли.

Оля влюбилась в мужчину, который был старше ее больше чем на 20 лет. Она даже перестала посещать гимназию. Сам же раненый офицер вскоре выписался и приходил в госпиталь только на перевязки, а сам жил неподалеку на съемной квартире. А что же Ваксель? Она не находила себе места… Ольга решилась пойти к нему на квартиру и призналась в любви. Больше в своей жизни она никогда не видела этого человека. Известно, что через две недели офицера убили на фронте.

Разочарование в «кумире» детства, разбитые надежды

Получив образование в Екатерининском институте благородных девиц в 1916 году, Ольга через 5 лет вышла замуж за своего соседа по Царскому Селу - Арсения Федоровича Смольевского. В детские годы она даже была влюблена в него - красавца и спортсмена. Вот только замужество стало для неё разочарованием. И если бы не рождение сына, то, как она писала в своем дневнике, - умерла от тоски.

Вскоре у неё появилось развлечение - живший неподалёку художник-грек. Но и он быстро надоел Ваксель, и она решила уехать в деревню.

И только сын был её утешением. После родов Ольга перенесла менингит. Болезнь протекала тяжело и дала осложнение - моодую женщину время от времени накрывали депрессии. В попытках что-то изменить в своей жизни, она подает на развод со Смольевским, но он отказывался давать согласие. Супруг Ольги написал письмо на 20 страницах её матери, он умолял, чтобы теща уговорила свою дочь одуматься и угрожал, что заберёт у неё ребёнка. Но Лютик отстояла свои права и сделала, что хотела.

Лютик в окружении влюбленных

С Осипом Мандельштамом Ольга Ваксель познакомилась еще во время своего пребывания в Коктебеле (1916-1917). Она тогда жила с мамой в доме друга семьи - Максимилиана Волошина. Ольга в подростковом возрасте была не менее привлекательна, поэтому многим приглянулась, в том числе и поэту. По приезду в Петербург Осип Эмильевич часто приходил в гости к юной Ваксель.

Прошло немало времени с тех уютных вечеров Лютика и Мандельштама. Но они вновь встретились в 1924 году, случайно, на улице. Так Ольга оказалась в доме поэта. Между ней и супругами Мандельштам завязалась слишком тесная дружба. Как после писала в своих воспоминаниях сама Надежда Мандельштам - «по моей вине и дикой распущенности того времени».


А что же Ольга? Девушка боготворила Мандельштама как поэта, но вот что касается человеческих качеств, отзывалась о нем как о неудачнике, описывала его как слабого и лживого человека. К супруге Надежде Лютик относилась с большим уважением. А сам Осип Мандельштам настолько влюбился в Ольгу, что изливал свои чувства в стихах. По одной из версий этот любовный треугольник разорвала сама Ваксель: она не захотела «брать чужое». Хотя поэт стоял перед ней на коленях и просит не оставлять его.

Стихи Осипа Мандельштама, посвященные Ольге Ваксель

***

Сегодня ночью, не солгу,
По пояс в тающем снегу
Я шел с чужого полустанка.
Гляжу – изба, вошел в сенцы,
Чай с солью пили чернецы,
И с ними балует цыганка…
У изголовья вновь и вновь
Цыганка вскидывает бровь,
И разговор ее был жалок:
Она сидела до зари
И говорила: – Подари
Хоть шаль, хоть что, хоть полушалок…
Того, что было, не вернешь.
Дубовый стол, в солонке нож,
И вместо хлеба – еж брюхатый;
Хотели петь – и не смогли,
Хотели встать – дугой пошли
Через окно на двор горбатый.
И вот – проходит полчаса,
И гарнцы черного овса
Жуют, похрустывая, кони;
Скрипят ворота на заре,
И запрягают на дворе;
Теплеют медленно ладони.
Холщовый сумрак поредел.
С водою разведенный мел,
Хоть даром, скука разливает,
И сквозь прозрачное рядно
Молочный день глядит в окно
И золотушный грач мелькает.
1925

* * *
Жизнь упала, как зарница,
Как в стакан воды ресница.
Изолгавшись на корню,
Никого я не виню…
Хочешь яблока ночного,
Сбитню свежего, крутого,
Хочешь, валенки сниму,
Как пушинку подниму.
Ангел в светлой паутине
В золотой стоит овчине,
Свет фонарного луча –
До высокого плеча.
Разве кошка, встрепенувшись,
Черным зайцем обернувшись,
Вдруг простегивает путь,
Исчезая где-нибудь…
Как дрожала губ малина,
Как поила чаем сына,
Говорила наугад,
Ни к чему и невпопад.
Как нечаянно запнулась,
Изолгалась, улыбнулась –

Так, что вспыхнули черты
Неуклюжей красоты.
Есть за куколем дворцовым
И за кипенем садовым
Заресничная страна, –
Там ты будешь мне жена.
Выбрав валенки сухие
И тулупы золотые,
Взявшись за руки, вдвоем
Той же улицей пойдем,
Без оглядки, без помехи
На сияющие вехи –
От зари и до зари
Налитые фонари.
1925

«Из табора улицы темной…»
Я буду метаться по табору улицы темной
За веткой черемухи в черной рессорной карете,
За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…
Я только запомнил каштановых прядей осечки,
Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,
От них на губах остается янтарная сухость.
В такие минуты и воздух мне кажется карим,
И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;
И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…
Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,
В плетенку рогожи глядели колючие звезды,
И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.
И только и свету – что в звездной колючей неправде,
А жизнь проплывет театрального капора пеной,
И некому молвить: «Из табора улицы темной…»
1925

* * *
На мертвых ресницах Исакий замерз
И барские улицы сини –
Шарманщика смерть, и медведицы ворс,
И чужие поленья в камине…
Уже выгоняет выжлятник-пожар
Линеек раскидистых стайку,
Несется земля – меблированный шар, –
И зеркало корчит всезнайку.
Площадками лестниц – разлад и туман,
Дыханье, дыханье и пенье,
И Шуберта в шубе застыл талисман –
Движенье, движенье, движенье…
3 июня 1935

* * *
Возможна ли женщине мертвой хвала?
Она в отчужденьи и в силе,
Ее чужелюбая власть привела
К насильственной жаркой могиле.
И твердые ласточки круглых бровей
Из гроба ко мне прилетели
Сказать, что они отлежались в своей
Холодной стокгольмской постели.
И прадеда скрипкой гордился твой род,
От шейки ее хорошея,
И ты раскрывала свой аленький рот,
Смеясь, итальянясь, русея…

* * *
Я тяжкую память твою берегу –
Дичок, медвежонок, Миньона, –
Но мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.
3 июня 1935, 14 декабря 1936

* * *
Римских ночей полновесные слитки,
Юношу Гёте манившее лоно, –
Пусть я в ответе, но не в убытке:
Есть многодонная жизнь вне закона.
Июнь 1935

* * *
Исполню дымчатый обряд:
В опале предо мной лежат
Морского лета земляники –
Двуискренние сердолики
И муравьиный брат – агат.
Но мне милей простой солдат
Морской пучины – серый, дикий,
Которому никто не рад.
Июль 1935

Позже Ольге Ваксель посчастливилось выйти замуж за прекрасного молодого мужчину, норвежского дипломата Христиана Иргенс-Вистендаля. Он любил ей безумно! В 1932 году супружеская чета отправилась в Осло, а сын Ольги Александровны остался с бабушкой.

Спустя месяц та, которую Надежда Мандельштам называла «беззащитной принцессой, заблудившейся в жизни», приставила к своему виску пистолет чтобы «уйти и больше не вернуться». На тот момент Ольге Ваксель было всего лишь 29 лет... Мир узнал о Лютике, благодаря сыну Ольги Александровны, который получил в наследство от отца и тети дневники мамы.

Последнее стихотворение Ольги Ваксель:

Я расплатилась щедро, до конца

За радость наших встреч, за нежность ваших взоров,

За прелесть ваших уст и за проклятый город,

За розы постаревшего лица.

Теперь вы выпьете всю горечь слёз моих,

В ночах бессонных медленно пролитых…

Вы прочитаете мой длинный-длинный свиток

Вы передумаете каждый, каждый стих.

Но слишком тесен рай, в котором я живу,

Но слишком сладок яд, которым я питаюсь.

Так, с каждым днём себя перерастаю.

Я вижу чудеса во сне и наяву,

Но недоступно то, что я люблю, сейчас,

И лишь одно соблазн: уснуть и не проснуться,

Всё ясно и легко – сужу, не горячась,

Все ясно и легко: уйти, чтоб не вернуться…

(Октябрь 1932 г.)