Свободы!

По собственному желанию
захожу я
в душную комнату,
где людей битком
взболамошенных,
пьяных,
веселых
и брошенных.
Сажусь на диван
и невольно слушаю,
как кто-то свои губы
пододвигает ко мне,
скучные,
и рассказывает мне
заунывную историю
о том,
как ему душно,
о том,
как свободы хочется.
Я слушаю и слушаю,
понять - не понимаю,
ведь дверь открыта в комнату,
из ней убраться - запросто.
Но человек сидит,
развалившись,
разобрав себя на атомы,
подразлив на себя
вина сладкого
вины своей же недосказанной.
Сидит, молчит,
затем - опять вздыхает.
Зачем вздыхать,
если уйти желает?
Беру я водки со стола
и от дивана
отхожу,
чтобы не слышать
слабака,
и не внимать бессмысленно
ему.

Подхожу к картине я,
на которой распят иисус,
с нее он смотрит
на меня,
что-то шепча себе в ус.
Прислоняю я ухо к картине,
касаясь кожей мазков
и чувствуя,
как уныние
расплывается
с нежностью строк.
И слышится мне,
что он говорит:
"Дитя моё,
свободы
хочется!".
Затем останавливается и молчит.

Я отпрянула
звонко,
уверенно,
будто не желая конца,
будто то,
что было мне им вверено,
от уха бессмысленно
и до хвоста.
Я пялюсь,
я злюсь,
смотря на него,
на безобразный мне,
знакомый образ,
и чувствую,
как слезы по щекам
текут,
оставляя грубые прорези.
Иисус всё молчит,
он меня понимает,
а я кричу:
"Нет тебя,
нет тебя!",
и картина вдруг
исчезает.
На пустой стене,
вместо позолоченной рамки,
смотрят на меня
слова-удавки.
Одно, на "с"
всё перечит нам всем,
всё зовет,
а не пойми,
зачем.

Ухожу от стены,
бегу я прочь,
и хотя дверь открыта,
к ней подойти мне не в мочь.
В людей ударяюсь,
в их лица гляжу,
в глазах их зеркала нет,
а себя нахожу.
Они на меня бросаются,
они меня хватают,
пальцами грязными по коже
сало размазывают,
чем же я им понравилась?
Что такого вдруг сделала,
чтобы их внимание
привлечь?
Разве не я до этого
гнала этих людей
речь?
А теперь я вдруг слушаю,
теперь я покорно зеваю
тогда,
когда надо им,
а мне -
совершенно не надо.
Теперь меня
кто-то
держит
своими липкими руками,
теперь мне
кто-то в ухо орет
прогорклым голосом
старым.
Теперь я на полу
душной комнаты валяюсь,
теперь они меня собой
от прохладной двери заслоняют.
В голове одно слово,
и оно говорит,
оно зовёт мольбой
и жалобно кричит.
Оно меня тащит,
оно меня гонит
из комнаты прочь,
из окон
сквозь засовы.
Оно,
как красная крепкая нить,
к груди моей прикрепилось,
и тянет,
и тянет,
и тянет на зло мне
той, которая разуверилась.
"с..", - шепчу,
"Свобо...", - хочу,
Мне кто-то у двери
помогает.
Он на меня смотрит оттуда
и взглядом меня прожигает.
Не вижу его,
не вижу спасения,
но чувствую -
кто-то там стоит,
на меня
моими глазами смотрит
и с мамой моей говорит.
В это время меня кто-то бросает,
нить обрывает,
винной бутылкой
по виску бьёт,
меня кто-то слюнями
обливает,
толдычит про что-то
и затемно ждёт.
Кто-то своим
вонючим ртом
меня целует в шею,
я чувствую себя полным дураком,
прогоняя их
слабым моленьем.
Теперь уже я,
не они
и не он,
кричу о написанном слове,
и сильнее, сильнее в сто крат кричу,
кричу я о милой свободе.