Пушкин. Последний барьер

Посвящается памяти Александра Сергеевича Пушкина. В день годовщины той роковой дуэли на Черной речке — великому поэту, чей голос оказался сильнее свинца и времени.

Пушкин. Последний барьер.

Он вышел из кареты последним, и зябкая тишина окраины тут же сомкнулась за его спиной, отсекая прошлое. Вечерний мороз не просто кусал, он жалил, впиваясь в скулы, а снег под сапогами взвизгивал с той особенной, предсмертной нотой, какая бывает лишь в часы великого безмолвия. Александр смотрел на расстилающуюся белизну и видел в ней чистый лист бумаги, на котором судьба готовилась поставить жирную, невозвратную кляксу. Двадцать шагов. Десять. Барьер. Цифры, выведенные пером виконта д’Аршиака, теперь превратились в аршины, которыми измерялась сама вечность.

«Почему сумерки?» — билась в голове тревожная мысль. Пули любят утреннее солнце, ясное и честное. Но здесь свет меркнул, оборачиваясь сизым петербургским мороком. Константэн Данзас, лицейский брат, «медведь» и секундант, был пугающе, почти мертвенно спокоен. Это спокойствие кололо Пушкина больше, чем холод. Он смотрел на Данзаса и не узнавал старого товарища: в его движениях сквозила странная автоматичность, точно он был частью того самого механизма, что неумолимо вел поэта к краю. Данзас, позванный в спешке, не взявший даже дорожной аптечки, застыл изваянием, будто заранее знал: лекарства здесь не помогут, а дуэль — лишь формальность перед казнью.

За два месяца до этого, в промозглом ноябре, в его кабинет впорхнул «патент», листок, пахнущий не бумагой, а дешевым ядом и застарелой салонной скукой. «Диплом рогоносца». Почерк был чужим, вычурным, но за каждой завитушкой Александр чувствовал ледяной, рептилий взгляд голландского посла Геккерна. Кто-то расчетливо бил не в ревность (он верил Натали, как собственному сердцу), а в ту липкую, серую паутину, которой светская чернь оплела его имя. Он чувствовал себя львом, загнанным в тесную залу, где вместо пуль в него летели шепотки за веерами и ядовитые улыбки кавалергарда Дантеса.

Он бросил им вызов, желая разорвать эту паутину сталью, но мир вокруг вдруг стал абсурдным. Внезапный алтарь, свадьба Дантеса на Екатерине Гончаровой, сестре Натали... Александр видел в этом не спасение чести, а лишь новую петлю, ставшую тоньше и невидимее. На балах Дантес ронял в сторону Натали двусмысленные, казарменные шутки, и поэт кожей чувствовал, как за его спиной взводится курок общественного мнения. Их не просто провоцировали, их медленно, с наслаждением гурманов, толкали в пропасть.

Когда край стал осязаем, поэт сам ускорил шаг. Двадцать шестого января он обмакнул перо в чернила и написал Геккерну, приёмному отцу Дантеса. Это было не послание, а сокрушительный удар в самое лицо системы: Пушкин выплеснул на бумагу всё скопившееся презрение, назвав барона «старым развратником», а Дантеса — «жалким авантюристом». Он намеренно превратил письмо в капкан, не оставив ни малейшей щели для дипломатических маневров или примирения. В тот миг ему казалось, что он пишет не письмо, а сценарий собственного финала. Механизм судьбы, безупречный и бездушный, пришел в движение, и теперь, на Черной речке, время окончательно загустело, превратившись в горькую смолу.

Данзас взмахнул шляпой, этот жест показался Александру падением гильотины. Поэт шел к барьеру стремительно, почти бегом. В его сознании мелькали не образы мести, а тишина Михайловского, скрип пера и бездонные глаза жены. В сиреневой мгле силуэт Дантеса дрожал. Иностранец сделал лишь четыре шага. Не дойдя до черты, он поднял руку.

Удар был страшным — не пуля, а будто, огромный чугунный лом с размаха вошел в низ живота, выжигая всё прожитое и ненаписанное. Пушкин рухнул на шинель. Снег под лицом оказался неожиданно ласковым, мягким, как пух из далеких детских сновидений. «Как странно, — билось в угасающем сознании, — пуля должна была попасть выше, прямо в сердце...» Но свинец выбрал долгую, мучительную дорогу.

Тишину забытья разорвал его собственный голос:
— Подождите! — выдохнул он, чувствуя, как густая, горячая влага пропитывает сукно. — У меня есть силы для выстрела.

Его пистолет уткнулся дулом в сугроб. Снежная пробка сделала его немым. Данзас подошел, пряча взгляд, и протянул другой ствол. Откуда он взялся в руках секунданта в эту секунду? Александр сжал рукоять, вес был привычным, но в этой мгновенной подмене он ощутил дуновение заговора.

Дантес замер боком, неестественно прикрыв грудь правой рукой, поза, достойная труса, а не дуэлянта. Позже инженеры будут ломать головы над «счастливой пуговицей», а поэт в тот миг видел лишь золотую точку на черном мундире. Он прицелился сквозь кровавую пелену боли и нажал на спуск. Дантес упал.

— Браво! — вскрикнул Александр, но в этом крике не было торжества, лишь горькая медь. Он видел: противник дышит. Пружина интриги сработала идеально: поэт был смертельно ранен, а убийца лишь напуган.

Дорога назад стала его личным адом. Полтора часа в карете, которую Данзас вез не к ближайшим лекарям, а длинным, мучительным путем через весь город к набережной Мойки. Колеса вгрызались в ледяную кашу, и каждое содрогание повозки отзывалось в теле вспышкой белого пламени. В карете мысли путались, подстраиваясь под рваный ритм колес, и превращались в обрывки ненаписанных поэм.

«Данзас... зачем ты везешь меня так долго? Ты хочешь, чтобы я подольше посмотрел на этот город? Петербург, ты прекрасен и ужасен. Твои гранитные набережные — это борта огромного корабля, который уходит на дно, и я, его капитан. Боль... она уже не враг, она — собеседник. Она говорит мне: «Ты свободен». Больше нет долгов, нет цензуры, нет Бенкендорфа. Есть только Мойка, холодная вода и вечность, которая пахнет снегом».

Он закрыл глаза, и ему показалось, что он снова в Михайловском. Слышен скрип пера и голос Арины Родионовны.

«Сказка кончается, няня. Но ведь за концом всегда начинается новая страница? Только бы успеть сказать Натали... Будь покойна, ты ни в чем не виновата. Жизнь была лишь затянувшимся прологом, пышным балом в тесном мундире, а теперь впереди — великое, немое пространство, где нет ни чинов, ни сплетен. Там само время распадается на чистые смыслы, не скованные бумагой. Я ухожу, няня, но мои строки остаются сторожить этот город вместо меня».

Дома, на кожаном диване среди верных книг, он смотрел на свои полки и мысленно прощался с каждым томом, понимая, что его собственная «книга жизни» обрывается на самой высокой ноте. Боль была всевластной, но разум оставался прозрачным. Он видел в глазах друзей не только слезы, но и парализующий страх перед той пустотой, которая вот-вот образуется в русской речи.

Через два дня солнце русской поэзии закатилось, оставив Петербург в осиротевших сумерках. Виконт д’Аршиак мгновенно исчез, Дантеса выдворили под конвоем, а Данзас отделался легким наказанием. Тайна автора «дипломов» ушла в петербургские туманы. Константэн Данзас до самой смерти хранил молчание, тяжелое, как тот свинец, что остался в теле поэта.

Над Черной речкой и сегодня, сквозь столетия, стоит неподвижный, седой туман, в котором время словно утрачивает свою власть. В редкие часы сумерек, когда ледяное дыхание Балтики смыкается над этим пустырем, чуткое сердце все еще может различить два призрачных силуэта, застывших в вечном схождении для последнего шага. Тень иностранца в кавалергардском мундире и тень поэта, чей дух оказался шире и яростнее пущенного в него свинца.

Те же, кто в ту роковую зиму дергал за невидимые нити из бархатной темноты дворцовых покоев, кто сплетал паутину из гербовой бумаги и ядовитого шепота, так и остались за скобками истории — безликим механизмом, чьи имена стерты пылью веков. Их холодный расчет разбился о горячую кровь, окропившую январский снег.

Дуэль на опушке завершилась, но поединок не окончен. Это вечное сражение Живого Слова, способного воспламенять сердца, с бездушным, мертвым механизмом интриги; битва гордого одиночества против слаженного хора злопыхателей. И пока звучит в мире русская речь, поэт продолжает свой шаг к барьеру, непокоренный, вечно живой, вмороженный в самую суть русской души, как загадка, которую не дано разгадать ни одному заговору в мире. Поединок чести продолжается, и в нем у бездушия и тьмы нет ни единого шанса на окончательную победу.

Автор: Алёна Абдразакова