Сказка о сапожнике Алеше и московской Искорке ч7

Шло время. Мастерская на Варварке процветала. Теперь к Алёше приезжали не только московские купцы да бояре, но и заморские гости. Говорили, что сам французский посланник заказал у него ботфорты и потом хвастался ими в Париже, уверяя, что в них ноги сами в пляс просятся.

Слава – испытание не из лёгких, потяжелее иных бед. Стал Алёша замечать, что всё чаще его хвалят, всё больше денег сулят. И, что греха таить, начала у мастера кружиться голова от успехов. Загордился он.

Стал он одеваться в дорогие кафтаны, завёл приказчика, чтобы тот с простым людом разговаривал, а сам брался только за самые дорогие, "генеральские" заказы. Дядька Кузьма, глядя на это, только кряхтел и качал седой головой, но молчал.

А маленький Домовой за печкой всё видел и слышал.

Однажды в мастерскую пожаловал важный князь из Петербурга. Заказал он сапоги для коронации, да такие, чтоб "вся Европа ахнула". Алёша, самоуверенно усмехнувшись, пообещал сделать в лучшем виде.

Князь, разглядывая работы мастера, восхищённо сказал:
— Правду говорят, Алексей Кузьмич, руки у тебя золотые! Не иначе, сам черт тебе помогает, или волшебство какое знаешь!

И тут Алёша, раздувшись от важности, возьми да и ляпни:
— Какое там волшебство, Ваше Сиятельство! Бабьи сказки всё это. Всё своим трудом, своим умом да талантом достигнуто. Я сам себе волшебник!

В мастерской повисла странная тишина. Даже сверчок за печкой, казалось, перестал стрекотать. Алёша почувствовал лёгкий укол совести, вспомнив маленький светящийся молоточек и ночные бдения, но быстро отогнал эту мысль.

Вечером того дня Алёша был так занят приёмом гостей, что забыл оставить Домовому привычное угощение – блюдце со сливками. "Да ладно, – подумал он, ложась спать, – не барин, перебьётся разок. Я вон какой заказ получил, мне силы нужны".

На следующий день Алёша принялся за княжеские сапоги. Кожа была – чистый шёлк, инструменты – лучшие, заграничные. Но работа не клеилась.

То нож соскочит и дорогую кожу попортит. То дратва, крепче которой нет, рвётся на ровном месте. То игла в пальцы впивается.

Алёша злился, ругал подмастерьев, швырял инструменты. К ночи он выбился из сил, а сапог выходил кривой, неуклюжий, будто его не мастер шил, а сапожник-недоучка.

Алёша глянул в угол, где обычно ставил блюдце. Оно стояло с позавчерашнего дня, молоко в нём скисло и покрылось пылью. Он позвал:
— Дедушка! Помоги, не идёт дело!

Но за печкой было тихо. Ни шороха, ни ворчания. Маленький резной наличник из Суздаля лежал на боку, словно брошенный.

Алёша понял: обиделся Домовой. Ушёл.

Три дня Алёша мучился с заказом. И чем больше старался, тем хуже выходило. Исчезла та лёгкость, та искра, что делала его обувь живой. Сапоги получались просто сапогами – дорогими, но мёртвыми.

Князь, увидев работу, только брезгливо сморщился:
— И это хвалёный московский мастер? Да у нас на конюшне лучше шьют! Забирай свою мазню, не видать тебе денег.

Слух о том, что мастер Алексей "исписался", потерял дар, разлетелся по Москве мгновенно. Заказы перестали поступать. Приказчик сбежал. Богатые друзья отвернулись.

Алёша остался один в пустой мастерской. Он сидел на табурете, смотрел на свои руки и не понимал, как же так случилось. Вся спесь с него слетела, как позолота с дешёвой игрушки.

И тут он вспомнил свою первую ночь в мастерской, когда он был маленьким, перепуганным мальчишкой, и как крошечный человечек с фонариком-молоточком поверил в него. Вспомнил, как Домовой учил его "слушать сердцем".

— Что ж я наделал, старый дурень... — прошептал Алёша. — Загордился, друга единственного забыл, талант свой предал. Прости меня, дедушка, если слышишь. Прав ты был – без души мастерство ни гроша не стоит.

Он встал, убрал дорогие кожи и достал из дальнего угла простой кусок яловой кожи – из такой он когда-то шил свои первые башмаки.

Всю ночь Алёша работал. Он шил не для князя, не для купца. Он шил маленькие-маленькие сапожки, размером с напёрсток. Он вкладывал в них всё своё раскаяние, всю свою любовь и благодарность. Он вспоминал каждую морщинку на лице старого Кузьмы, каждый скрип половицы в родной мастерской. Слёзы капали на верстак, но руки работали твёрдо и нежно.

К рассвету на верстаке стояла пара крошечных сапожек – самых лучших, что он когда-либо делал. Они были простые, но от них исходило такое тепло, что, казалось, они сейчас сами побегут по столу.

Алёша налил в чистое блюдце самых жирных сливок, положил рядом большой кусок тульского пряника и поставил маленькие сапожки.

— Не обессудь, хозяин, — тихо сказал он в сторону печки. — Прими подарок. И прости меня, дурака. Больше я никогда не забуду, кто мне помог человеком стать.

Алёша уронил голову на руки и, измученный, уснул прямо за верстаком.

Проснулся он от знакомого звука: дзинь-дон! Дзинь-дон!

Алёша поднял голову. На верстаке сидел Домовой. Он был в новом синем кафтанчике, борода расчёсана, а на ногах красовались новые крошечные сапожки. Они сидели как влитые и при каждом движении издавали мелодичный, радостный скрип.

Блюдце было пустым, от пряника не осталось ни крошки.

Домовой хитро прищурился, посмотрел на свои новые сапоги, потом на Алёшу и проскрипел:
— Жмут немного в подъёме. Да ладно, разносим.

Он спрыгнул на пол, потопал новыми каблучками и, обернувшись у самой печки, добавил уже серьёзно:
— Запомни, мастер: талант тебе Богом дан, а вот сохранить его только чистым сердцем можно. Не забывайся.

И исчез за печкой.

Алёша улыбнулся впервые за много дней. Он чувствовал, как в мастерскую возвращается жизнь.

С того дня Алёша больше никогда не гордился. Он снова стал брать заказы и от богатых, и от бедных, и для каждого работал с одинаковым усердием. Слава его вернулась и стала ещё громче, но теперь он знал ей цену. И каждый вечер, как бы ни устал, он первым делом ставил за печку блюдце со сливками и ласково говорил: "Угощайся, дедушка. Спасибо тебе за науку".