Распутин

Вечер 16 декабря

Тело доставили на залитый известью стол в запасной комнате Повивального института. Смерть не облагородила черты. Она их отменила. Рот застыл в немом крике, нижняя челюсть съехала вбок, обнажая одинокий золотой клык — абсурдная вспышка ценности на фоне распада. Вокруг правого глаза уже сформировалась тёмная, бархатистая впадина, красивого, почти что чернильного оттенка. Из-под грубой рубахи, которую не стали снимать, проступало мокрое пятно. Его нашли подо льдом, и вода теперь оттаивала, медленно отдавая тело комнатной температуре.

Следователь, не морщась, провёл подушечкой пальца по краю разреза на боку. Разрез был безупречно ровный, цинично аккуратный, явно медицинский. Вскрытие. Значит, кто-то уже хотел заглянуть внутрь, узнать устройство. Грудную клетку вспороли, как бочку с сельдью. Рёбра расходились в стороны, и в тёмной пустоте за ними угадывался бесформенный, тёмно-вишнёвый комок. Лёгкие или печень — неважно. Система выключена. Провели инвентаризацию.

Он выверил в протоколе: «Труп мужчины, обезображенный. Признаки утопления. Множественные прижизненные повреждения». Обезображенный — верное, честное слово. Оно сдирало с картины последние следы поэтики, оставляя голый факт расчленённого мяса, взятого в аренду у земли. Запах стоял сладковато-гнилостный, с оттенком речной тины и чего-то химического — карболки. Пахло не грехом, не тайной, не правдой. Пахло просто биологическим отказом.

Промежуток (ноябрь)

Разговор в Царском не был драматичен. Это был обмен цитатами из параллельных, не стыкующихся вселенных.

Царь говорил о долге, о тяжести креста, о мистической судьбине России. Речь его была плоской, лишённой модуляций, как чтение по шпаргалке души, заученной до дыр. Он не глядел в глаза собеседнику, а фиксировал взгляд где-то в пространстве за его левым плечом, будто там висел невидимый протокол, которому он обязан следовать.

Распутин же не вёл беседы. Он генерировал образы. Не логические цепочки, а вспышки — ослепляющие и бесполезные. «Крест твой — не из дерева, Николай Александрович, а из бумаги. Из всех тех бумаг, что ты подписываешь, не читая». Он не анализировал положение; он ставил диагноз одной лишь картиной. Царь слушал не содержание, а тембр. Этот хриплый, неотёсанный, пахнущий землей и луком голос был для него доказательством подлинности, живым антидотом от канцелярского яда, которым он дышал ежедневно. Ему был нужен не совет, а вибрация. Фон. Громкий, живой шум, способный заглушить неумолимое тиканье исторических часов в его собственном черепе.

Они не поняли бы друг друга, даже говори на одном языке. Один существовал в строгой грамматике императивов, другой — в хаотичном синтаксисе притчи. Их диалог был не столкновением, а наложением двух несводимых частот. И молчание, которое повисло после, было молчанием не взаимопонимания, а полной, совершенной взаимной глухоты.

Механика (Купец Сидоров)

Чуда не было. Была простая, циничная физиология шока и точечного внушения.

Женщина сидела, скрючившись, сросшаяся со своей болью — та давно стала её естественным, почти родным состоянием. Григорий не просил её рассказать. Он спросил прямо, рубящим шёпотом: «На кого держишь зло?» Не обиду, не печаль — именно зло. Грубое, осязаемое, питательное слово.

Она, сбитая с толку этой прямолинейностью, выдавила: «На сына. Уехал, не пишет». Это была ложь, и они оба это слышали сквозь слова. Настоящее зло тлело на мужа, но признать это вслух значило обрушить последний несущий каркас своей жизни.

Он лишь кивнул, как будто этого поверхностного ответа было достаточно. Положил свою широкую ладонь ей на колено. Ладонь была горячей, сухой, шершавой, как коряга. Простой физический контакт — тот, которого она, вероятно, была лишена годами. Боль не ушла. Но её контекст изменился. Теперь это была не её одинокая, безымянная боль, а боль, которую видят. Её признают. Это сместило фокус внимания, переключило рубильник.

Когда она попыталась встать, колено подчинилось не потому, что воспаление прошло волшебным образом. Оно подчинилось потому, что на одну секунду её воля, сконцентрированная в жгучем желании доказать что-то этому странному, видящему насквозь человеку, пересилила древний животный рефлекс защиты.

Она сделала шаг. Это был не акт исцеления. Это был акт театра, в который она сама поверила до слёз. Сидоров, наблюдавший из угла, увидел только результат — движение там, где была статика страдания. Он заплатил не за лечение. Он заплатил за сеанс коррекции реальности.

Портрет без ретуши

Его сила коренилась в безошибочном диагнозе дефицитов.

В высшем свете — дефицит простоты, «почвы». Он нёс с собой грубый кафтан, ел пальцами и говорил с нарочитой плебейской прямотой.
В народе — дефицит доступа, «голоса». Он нёс слухи о своём доступе к самому солнцу России, становясь живым каналом.
В Царской семье — дефицит чуда, знака. Он демонстрировал необъяснимые ремиссии у наследника (объяснимые сегодня как следствие покоя, отсутствия паники и вредоносного «лечения»).

Он не был целителем. Он был гениальным диагностом социальной истерии. Его метод заключался не в том, чтобы дать ответ, а в том, чтобы резко, болезненно изменить вопрос. Не «как мне избавиться от боли?», а «на кого ты злишься из-за неё?». Сдвиг регистра, удар ниже сознания. Это не лечило, но давало иллюзию движения, а значит — иллюзию власти над собственной жизнью.

Он был не святой и не демон. Он был первоклассным, почти животным эмпатом с волей паразита. Он считывал слабые места, трещины в душах и системах, и встраивался в них, становясь необходимым элементом конструкции — её громоотводом и её же раковой опухолью одновременно.

Точка отказа

Не было никакой «цепи рук», молитвы или ясности.
Была голая физиология. Сначала — удар: резкая, оглушающая пустота в груди, крах инженерной системы тела. Потом — холод. Не метафизический, а очень конкретный, тошнотворный холод воды Малой Невки, хлынувшей в лёгкие. Сознание не плыло к свету. Оно тупо, с цифровой чёткостью фиксировало сбой: невозможность вдохнуть. Паника была, но короткая, тупая, как удар об лёд.

Потом — химия. Мозг, лишённый кислорода, начал последовательно отключать модули, как бережливый хозяин гасит свет в покидаемом доме. Сначала высшие функции: речь, память, идентичность. Осталась лишь базальная, рептильная часть. Ощущение леденящего холода сменилось обманчивой, разливистой волной тепла. Это была не благодать, а предсмертный сбой терморегуляции — последний обман организма самому себе.

Последним сигналом, промелькнувшим в отказывающей нейросети, был не образ Бога, не лицо царя, не видение рая. Это была простая тактильная память, вспышка нервных окончаний: шершавость ржаного калача в детской, сжатой в кулак ладони. Не символ, не метафора. Просто память клеток о текстуре. Эхо жизни в её простейшем, материальном выражении.

Потом и она исчезла.

Смерть была не точкой в предложении. Она была стиранием самой страницы. Белым шумом. Нейтральным, бессмысленным, абсолютным. После него не осталось ничего, что могло бы быть оформлено в слова, в легенды, в протоколы. Только тихий, неостановимый физический процесс гниения, который уже начался в тёплой (относительно льда) воде и теперь невозмутимо продолжался на казённом столе под резким, беспощадным светом электрической лампы.