Поэтический биоценоз tos

.

ПОЭТИЧЕСКИЙ БИОЦЕНОЗ:
экосистема смыслов в замкнутом формальном ареале
 

В череде бунтов и капитуляций великой войны между хаосом личного переживания и космосом общепринятых форм, рефрен –    повторение одной и той же строки – предстаёт одним из древнейших и могущественнейших инструментов этой войны, оружием двойного действия: с одной стороны, он подобен удару сердца в теле стихотворения, ритмической основе, которая удерживает летучее содержание в границах телесности, а с другой – он же является камерной решёткой, обязательным возвращением, когда, кажется, нет и не может быть выхода, кроме как через очередной повтор, превращающий свободный полёт мысли в церемониальный круг ритуальной пляски. Эта двойственность рефрена, его существование на грани между магическим, молитвенным припевом и кошмарным возвращением одного и того же сна, и есть та сила, которая на протяжении веков приковывала к нему поэтов от провансальских трубадуров, чьи рондо и виреле были полны куртуазного повтора, до французских символистов, превративших рефрен в инструмент для вызывания духов смысла, и – до современных авторов, для которых он стал диагнозом времени вечного рецикла информации и ощущения вечного «дня сурка» в коллективном бессознательном.

Именно в этой перспективе – рефрена как квинтэссенции несвободы, добровольно принятой на себя ради достижения иной, высшей свободы, – становятся понятны и все великие твёрдые формы, построенные вокруг него: рондо, где начальная строка, подобно закруглённому мотиву в музыке, возвращается, чтобы замкнуть композицию; триолет, этот миниатюрный гипнотизёр, первая строка которого является ещё и четвёртой и седьмой, создавая эффект неотступного воспоминания; вилланель, с её жёстким каркасом из двух рефренов, переплетающихся, как нити в сложном гобелене, и задающих всей конструкции не только формальную, но и метафизическую устойчивость. Во всех этих формах рефрен выполняет работу оси, вокруг которой вращается смысл; он – тот неподвижный полюс, относительно которого только и можно измерить движение лирического сюжета, его отклонения, его поиски и его неизбежное – или мнимое – возвращение к сути. И даже в такой, казалось бы, рефренонезависимой форме, как сонет, мы встречаемся с его призраком: в виде финального, кульминационного дистиха, который часто работает как смысловой «замок», резюмирующий всё сказанное, или в виде рифменных повторов в октаве итальянского канона, которые создают кольцо, из которого и должен вырваться секстет. Рефрен – это не атрибут отдельных форм, а глубинный принцип самой поэзии как таковой, её стремление к порядку, к запоминаемости, к превращению уникального мига в вечно воспроизводимый ритуал.

Если двигаться в этой логике от общего к частному, от универсального принципа к его самому радикальному и сложному воплощению, то мы неминуемо придём к той точке в истории русской поэзии, в которой эксперимент с формой достиг своего апогея, а именно – к триолетно-октавному сонету, этой гибридной и монструозной конструкции, где рефрен триолета не вплетается в ткань стиха, а становится самой тканью, на которой вышивается октава, создавая структуру двойного принуждения: автор скован не только строфикой сонета, но и железной поступью повторяющейся строки, которая, преследует от катрена к катрену. Это уже не форма с рефреном; это форма из рефрена, в которой повтор становится субстанцией высказывания. Именно к анализу этого уникального явления в поэтике повторения, мы и переходим, обращаясь к авторскому циклу, который заставляет данную форму работать на полную мощность, превращая механическую повторяемость в инструмент для выражения острых и современных состояний души, застрявшей в вечном возвращении одного и того же дня, одной и той же мысли, одной и той же, неизбывной боли.


Татьяна КАНТИНА 

***

Прозрачны звери облачного леса,
сквозь них течёт небесная вода.
Тихи как шорох тающего льда,
прозрачны звери облачного леса.

В февральском доме солнечные бесы...
Тебе - идти за снегом в никуда.

Прозрачны звери облачного леса,
сквозь них течёт небесная вода.

И ветру в такт колышется завеса
вороньей стаи. Знаешь ли когда
по вере в снег ты станешь бестелесным
и всё отдашь, но нечего отдать.

Иные сны отыщутся весной
на самом дне шкатулки травяной.


***

Когда и где ты видел этот взгляд,
и светлых птиц, что принесут несчастье?
Зелёный плен осоки (не пропасть бы):
когда и где ты видел этот взгляд?

Тебе ответят угли и закат
и жирный дым под небом безучастным,

когда и где ты видел этот взгляд,
и светлых птиц, что принесут несчастье.

Костям сошьет рубаху снегопад.
На ткани город-пёс могильной масти
сквозь время возвращается назад.
Не тает снег в его открытой пасти.

Ты хуже спишь, но реже видишь в снах
ожог крапивы на своих руках.


ЗИМНИЕ ЛИСЫ

Внутри зимы не спрятаться от глаз
ночам февральим, лисам-чернобуркам.
Оттаял свет, теперь играет в жмурки.
Внутри зимы не спрятаться от глаз

И чучельник весны на этот раз
шагнёт из преисподней переулка.

Внутри зимы не спрятаться от глаз
ночам февральим, лисам-чернобуркам.

Предаст и снег, и погребённый наст,
заставив лисье сердце биться гулко.
Вот запах вьюги... вспыхнул и угас,
но он зовёт. Последняя прогулка.

В глубоком небе контуры следов
и лисий хвост - фигурки облаков.


***

Печальных туч безмолвные стада
бредут во сне, умрут и снегом станут.
Ты говоришь: подобны океану
печальных туч безмолвные стада.

Ты говоришь, что скоро холода,
что зверь зимы зализывает раны.

Печальных туч безмолвные стада
бредут во сне, умрут и снегом станут.

Посмотришь: солнца пепельна звезда,
линялый день цикадой в землю канет.
Не рук тепло: мы глина и вода,
игра теней у прошлого в капкане.

Но – травы, но – излучина реки...
Ночь глубока, над ночью – поплавки.


***

Зачем ты смотришь мимо? Проходи.
Здесь ночь домов с закрытыми глазами.
В проулок снег летел, летел и замер.
Зачем ты смотришь мимо? Проходи.

Два ворона чернеют на пути,
Два вещих сна, оброненные в замять.
Зачем ты смотришь мимо? Проходи.
Здесь ночь домов с закрытыми глазами.

Теням чудовищ снежных угодить
Противятся белёсый мрак, пронзают
Тела деревьев, в тишину вмерзая,
В неё поверив, помощи не жди.

И небо цвета Совьева крыла
Глядит в тебя из каждого стекла.

 
Владимир ЕВАНГУЛОВ   


ВОЗВРАЩЕНИЕ

...............М.Ю. Лермонтов вернулся из ссылки
...............в Петербург весной 1838 года...

Встречал закатом розовато-бусым
Опального поэта Петербург...
Но заново: без славы и заслуг
Встречал закатом розовато-бусым,

Скользящим по каналам заскорузлым,
Меняя свет на сумрачный сумбур.

Встречал закатом розовато-бусым
Опального поэта Петербург,

Готовя снова Чёрной речки русло
Принять судьбой разорванный вертлюг,
Не ведая, что новый Демон грустный
Не жаждет усмирять свободный дух,

Успев Любви поэзии коснуться
И передать векам биенье пульса.
 

Татьяна ТАРЕЕВА


***

Почувствовать в себе звериный голод,
Горячим лбом, – в холодное стекло.
Вкус губ твоих и рук твоих тепло
Почувствовать в себе звериный голод,

Пусть время невозвратное стекло
В снег на висках, но дух как прежде молод.

Почувствовать в себе звериный голод,
Горячим лбом, – в холодное стекло.

Под ритм вагонный пульс стучит, как молот,
Искусано, изломано перо,
В сонет всё то, что, кажется, ушло…
Путь рельсовый, он мыслями измолот…

Воспоминаний раскалённых стон:
Всё ложь, что с глаз долой – из сердца вон.


Ксения ХОХЛОВА 


***

Забвение, забава, забытье...
Без них никак, но с ними нет поэта:
он замолкает, если боль пропета.

Забвение, забава, забытье....
Железные солдатики сонетов
последние, но знают ли об этом?

Забвение, забава, забытье...
Без них никак, но с ними нет поэта.
Поп держится приходом, попадьёй,
врач чьей-то болью, спекулянт- монетой,

забитый ночью лазарет - сестрой
забытого средь боя милосердья,
мир дома почивает на соседях...
А мне бы слов, заточенных на строй.
 

***

Что череда порогов и дорог
поэтам и бродягам духом нищим?
Найдут к зиме, что тщетно с лета ищут.

Что череда порогов и дорог
для возжелавших изобилья рог
испить, изъесть, чтобы увидеть днище?

Какая может удивить их пища?
Что череда порогов и дорог
поэтам и бродягам духом нищим,
то им пятак, помноженный на тыщу!

И те и эти льют за воротник,
своей судьбы себе не выбирая,
но первые за словом, как за раем
бесцельно, безнадежно, напрямик.


*** 

Тулуп удачи с божьего плеча
согреет тех, кто в нем идти решится,
а сонному мороз проникнет в мышцы...

Тулуп удачи с божьего плеча
тяжел, смешон дошедшим в нем до Ниццы:
там каждый в море возжелает смыться...

Тулуп удачи с божьего плеча
согреет тех, кто в нем идти решится...

Но что же я все время про тулуп,
как будто подцепивший вшей о – бане?
Печально сознавать – мой гений глуп...
ну вот опять – «к чему тулуп на бале?»

«отстань, –  скажу, – в прицеле линз и луп
тулуп удачи защищает пуп».


Елена ГЕЛИАСКАРОВА 


***

На колком льду чернеет полынья,
Там плавают серебряные рыбы.
Гляжу на скал обрывистые глыбы…
На колком льду чернеет полынья.

Повсюду кружат стаи воронья,
Реки замерзшей чертятся изгибы;

На колком льду чернеет полынья,
Там плавают серебряные рыбы.

Лук резать и вздыхать – не про меня,
И с солью не бывает перегибов.
Живу, любовь в душе своей храня,
Хоть долго помню старые обиды…

Погас на небе солнца яркий свет,
Последний написала я сонет.
 

Елена ПАВЛОВА 


***

Ясгородом сейчас наедине
Тем, что внутри меня проснуться хочет,
Инаписать сонет неровных строчек.
Ясгородом сейчас наедине.

Изломы линийв пройденной судьбе
Напоминает и ещё пророчит.

Ясгородом сейчас наедине
Тем, что внутри меня проснуться хочет.

Аутро пахнет сваренным борщом,
Дешёвым кофе и немного смогом,
Печально смотрит наш осенний дом,
Как сирота, просящий за порогом.

Идень за днём слагаются проворно
Из повторений триолетной формы…
 

***

Ворвался ночью в город свежий ветер
Разбойным свистом, очищая даль,
Дождливой пелены совсем не жаль.
Ворвался ночью в город свежий ветер.

Итучи пеплом на краю рассвета
Рассыпались, как серая печаль.

Ворвался ночью в город свежий ветер
Разбойным свистом, очищая даль.

Вхолодных струях кружатся вороны,
Для нихкак развлеченье сквозняки
От зимней изнуряющей тоски
Бесснежного квадрата чёрной зоны.

Как рыбу ловят серые глаза
На небе голубые острова…


***

Давно забытый мною силуэт,
Как птица промелькнувшая случайно
Качает лепестки у розы чайной,
Давно забытый мною силуэт.

Как ветра вдох, нарушивший запрет,
Художником, оставленная тайна…

Давно забытый мною силуэт,
Как птица промелькнувшая случайно.

Штурмует шмель прозрачное стекло,
На пальцах рук разломленные соты,
Скрипят и ноют старые ворота,
Свисает август яблоком в окно.

Исохнут тени детского белья,
Как вечный смысл земного бытия…
 

Алла БАРЛИНОВА 
 

***

наполненные явью высоты,
ещё горит восток над вечной Дори,
печали отблеск, меркнущий на зорях,
наполненные явью высоты.

по скошенному воздуху – густы
ковыльные духмяные просторы.

наполненные явью высоты,
ещё горит восток над вечной Дори.

волн плавное движенье. так чисты,
стремительны её ключи предгорий,
свободы песни - в ракушках пустых
и целый мир в зерне песка у взморья.

всё дальше от несбывшейся мечты,
счастливых слов, упавших на листы.
 

***

Какие вздохи неба и песка,
какие облака над Коктебелем
застыли в ожидании апреля!
какие вздохи неба и песка...

Конец 70-х. городка
листва и Кара-Даг не загорели.

Какие вздохи неба и песка,
какие облака над Коктебелем!

Всё остальное блажь. издалека:
ты - в самом красном галстуке, с портфелем,
в руке - кулёк вишнёвой карамели.
И песня незнакомого сверчка.

«Всегда готов!», – в ответ, ещё пока
из красного несётся уголка.
 

***

... покажется всё близко – далеко.
Однажды, возле моря, возле лета,
следов твоих цепочка, силуэта,
покажется всё близко – далеко.

Грустить, скучать, стареть... Уже легко
исчезнуть по-английски до рассвета.

покажется всё близко – далеко,
однажды, возле моря, возле лета,
давным-давно нет в доме сквозняков,
от ветра ни привета, ни ответа,
у домика улитки никого.
Была - и без вести... твоя планета.

По небу перейдёшь, – где глубоко
до чёрных дыр, откуда нет звонков.
 

Ирина КОЛЯКА (Щелкино. Крым)

ЗИМЫ ПРЕДТЕЧА

Исход осенних дней – зимы предтеча.
Остужен перелив текучих вод.
Простудно раздождился небосвод…
Исход осенних дней… Зимы предтеча…

Морозцем прихватило мелкоречье:
Уже не полынья – ещё не лёд…

Исход осенних дней – зимы предтеча…
Остужен перелив текучих вод…

Уныл пейзаж, особенно под вечер…
Но скоро снегом первым изойдёт
Покров небес… и радость первой встречи
Разбудит звуки букв… и звуки нот.

В природе и рождённое печалью
Божественную радость излучает.
 

МОЙ ОТЧИЙ ДОМ

Мой отчий дом, заброшенный, нескладный,
Что время нынче сделало с тобой...
На улице последний, угловой
Мой отчий дом, заброшенный, нескладный...

Когда-то был и тёплым, и нарядным:
С калиткою, крыльцом, печной трубой...

Мой отчий дом, заброшенный, нескладный,
Что время нынче сделало с тобой...

Прости, не приведу тебя в порядок...
Не справились с жестокою бедой
И предали... Вдоль старых сирых грядок
С опущенной хожу я головой...

А память, через боль, напомнить хочет,
Что мы с тобой утратили, дом отчий...


ЖИЗНЬ – ВЕТЕР

Я думаю, что жизнь подобна ветру:
То гладит и ласкает, то сечёт.
Земным забавам ветра зная счёт,
Я думаю, что жизнь подобна ветру.

Познав сопротивлений километры,
Изведав и гоненье, и почёт,

Я думаю, что жизнь подобна ветру:
То гладит и ласкает, то сечёт.

Порывы ветра вряд ли впишешь в метры
Сонетных строк, что кто-то да прочтёт.
Юдоль прочесть куда сложнее… – смертна,
Увы, исходит в Лету, но… влечёт.

Да, жизнь моя как ветер быстротечна,
Но мне душа дарована… навечно.
 

***

Вот-вот мой дом приветит Новый Год,
А прежде, слитый с детством запах хвои
(Надеюсь, не искусственной – сосновой)…
Вот-вот мой Дом приветит новый год…

Привычно вновь почудится: вот-вот
Уйдёт со старым годом всё плохое…

Вот-вот мой дом приветит Новый Год,
А прежде, слитый с детством запах хвои…

Поверится: в отсутствие невзгод
И, может быть, в удачные обновы,
И в то, что счастье новое придёт
Ко мне и всем, кто ждёт и верит снова.

Так словно, под волшебный бой часов,
Откроет Небо сказочный засов…


КРАСКИ ВОСПОМИНАНИЙ

Багряный отблеск пламени камина
Напомнил о расплавившихся днях…
Остался лишь в мечтах моих и снах
Багряный отблеск пламени камина.

А в памяти зигзаги красных линий
И маки в пламенеющих полях…

Багряный отблеск пламени камина
Напомнил о расплавившихся днях…

В них грозди раскрасневшейся калины,
Мой галстук пионерский, алый стяг…
Всё близкое к багрянцу и кармину
Напомнил мне глаголемый очаг.

Погаснув, память снова воспылает
Оттенками моих воспоминаний…


Игорь БРЕН

ПИЩА

голодным создан ласковый закат,
что пробуждая, поглощает души.
создателю подобен и послушен,
голодным создан ласковый закат.

творец застыл в кровавых облаках,
он не жесток, он просто хочет кушать.

голодным создан ласковый закат,
что пробуждая, поглощает души.

им, обречённым сызмальства искать
кого сожрать, уже не нужен ужин.
оплачен счёт и вытерта доска.
постылый мир смыкается всё туже.

не разобрать - откуда слышен вой
в замкнувшейся цепочке пищевой.


Рассматривая представленный корпус триолетно-октавных сонетов   как своего рода экспериментальное поле, на котором разные голоса испытывают на прочность одну и ту же сложнейшую форму, то открывается уникальная возможность наблюдать, как единый структурный императив повторяющихся строк порождает поразительное разнообразие лирических стратегий, интонаций и философских высказываний, доказывая, что истинная свобода в искусстве начинается не там, где отменяются правила, а там, где они принимаются как неизбежное условие игры, внутри которого и разворачивается бесконечный простор для индивидуального проявления. От Татьяны Кантины с её «прозрачными зверями облачного леса» и «зимними лисами», которые представляют из себя разные состояния души, застигнутой в момент метаморфозы между сном и явью, холодом и памятью о тепле, до Владимира Евангулова, чьё «Возвращение» Лермонтова в Петербург становится не исторической реконструкцией, а актом лирического вживания в судьбу «опального поэта», когда рефрен работает как мантра, заклинающая дух места и времени; от Ксении Хохловой с её горькой, почти циничной отстранённостью («Забвение, забава, забытье… / Без них никак, но с ними нет поэта») и ироничными рефлексиями о «тулупе удачи», до Аллы Барлиновой, чьи строки о Коктебеле и «вечной Дори» дышат ностальгией по утраченной цельности мира, где «вздохи неба и песка» ещё были слышны, а «восток ещё горит»; и далее – к Ирине Коляке с её пронзительным, почти физиологичным переживанием времени («Мой отчий дом, заброшенный, нескладный…»), в котором рефрен становится болевой точкой, к которой снова и снова возвращается память, и к Игорю Брену, доводящему логику формы до экзистенциального, космического абсурда в «Пище», в котором «ласковый закат» создан для того, чтобы «поглощать души», а «Творец… просто хочет кушать», замыкая цепь бытия в порочный, неумолимый круг пищевой зависимости. Каждый из этих авторов, подчиняясь диктату формы, находит в ней зеркало: для Кантины – это зеркало зимней, подёрнутой инеем природы, в которой угадываются контуры внутреннего пейзажа; для Хохловой – кривое зеркало иронии, отражающее абсурдность творческого и житейского существования; для Барлиновой – потускневшее зеркало памяти; для Брена – чёрное зеркало метафизического голода. И именно в этом разнообразии отражений, в этой способности одной и той же формальной конструкции производить столь несхожие текстовые данности – от тонкой лирики до философского гротеска, – и заключается   доказательство жизнеспособности триолетно-октавного сонета как явления не только историко-литературного, но и сугубо современного, актуального инструмента поэтической мысли, которая, даже говоря о вечном, нуждается в новых, неожиданных способах сказать это вечное заново.



.