Реки

РЕКИ
               
«Шагая в ногу с новым веком,
сверять делами путь отца.
И оставаться человеком.
Во всем.
До самого конца».

РЕКИ
               Папе               

-1-

Мне в память, сердце, душу реки те         
и люди, судеб непростых, запали.            
Они, как Слово первое в строке,
что начертали на судьбе скрижали.
Они из детства, из иных времён.
Мы вскормлены все в этой колыбели.
Они не помнят судеб и имён,
не ищет русло выгоды и цели.

Они текут сквозь долы и века,
признав единожды Творца веленье,
и времени, прогресса ли рука
порой меняет смысл и направленье.
Величье рек. Бег их тяжёлых вод.               
И омута, и плёсы, перекаты,               
и мелководный деревенский брод.            
Да, речками места мои богаты.               

Особый  след оставили в судьбе!         
Их чтили телеуты, шорцы, русы.
И к ним во все века в труде, борьбе
тянулись деревушки и улусы.
Всё чаще память душу бередит.
Я в слабостях своих пред Богом каюсь.
Мой жизнью неоплаченный кредит,
но верю, что с кредитом рассчитаюсь.

Мне даст Господь таланта и ума
исполнить, что начертано судьбою.
Страшит скорей бездарность, чем сума,
что струшу, не успею, не открою.
Желты тех рек крутые берега.
Там заросли полыни и крапивы.
Местами пойма, согра и луга,
урез воды, где косы моют ивы.
                Здесь всё своё, родное - даже грязь.
Погост, где дорогие мне могилы.
Здесь душ и рек, степей и неба связь -
источник света и душевной силы.

                - 2 -

А берег за рекой обрывист, крут
и там тропа, верней, её начало.
Ступает день по лестнице минут,
чтоб сдать свой пост, натужно и устало.
Он не спешит, ещё его права.
Шумит в траве и муха, и кузнечик,
и дремлет в диких зарослях сова,
и колокольчик крепко держит венчик.

И воздух воли над тайгой плывет,
и тишина вокруг, до поднебесья,
а берег дальний за откос зовёт,
чарует душу колдовская песня.
Горит костер, кудрявый вьёт дымок,
беспечно вдаль, на волю улетает.
Играет с ним попутный ветерок
и за рекой дымок беспечно тает.

Какие тайны скрыты за рекой?
Я знаю: смородяжник там, в корягах,
вот только бережок реки крутой,
да бродит, говорят, медведь-бродяга.
Он, вытянувшись ввысь на полный рост,
засечки на стволах когтями чертит,
тем самым отмечая грозно пост,
а выше - правят лешие да черти.

А мы вдали, за речкой, на яру.
Стучит топор, срубая сучья-ветки,
и лижет пламя хрупкую кору,
на лапах хвойных оставляя метки.
Тревожится зелёная игла:
задумано достаточно неумно…
И едкий дым - заслон от комара,
как тать лесной, травой ползёт бесшумно.

Валки желтеют. Скошена трава.
Порядок на делянках сенокоса.
От трав пахучих кругом голова
и перекат речной, как знак вопроса.
Дарует ли рыбешки для ухи
и угостит наваристою юшкой?
Удачи вам! С почином, рыбаки!
Обходит нас дядь Гриша с полной кружкой.

И мы, спросив прощенья, без труда
ступаем с бредешком на перекаты.
Таёжной речки холодна вода,
но те места добычею богаты.
Мы знаем: не обманет нас река -
чебак в осоке щуке не злословит,
и окунёк здесь водится пока,
и хариус в камнях мух ловко ловит.

Наловим свежей рыбки с полведра.
Привяжем за тальник бечёвкой лодки.
И дядь Егор нахмурится: «Пора.
Не то, поди, заждались нас молодки.

Молодкам этим по полста годков.
Они легки, в работе всё умеют.
Готовят полдник на двенадцать ртов
до той поры, пока уха поспеет.

Молодки состоят из наших мам –
моей, Витька - тёть Они и тёть Веры.
И в мире нет прекрасней, этих дам,
их юмор и любовь для нас без меры.
Когда  придут с добычей рыбаки,
то закипит совместная работа.
Закусят бутербродами с руки,
по стопке выпив - для души полёта.

И полетит крылатая душа
по кронам пихт, осин, берёз и ели,
и, день забот событьями верша,
свободный труд приблизит к главной цели-
            ухе таёжной. Праздничной! Тройной!
Тогда всласть можно будет пообедать.
Не постоим мы за любой ценой-
в кругу друзей лесной ухи отведать.

                - 3 -

Здесь каждый занят делом. Всяк своим.
Кто чистит лук, кто рыбу, кто картошку,
а вечер, неуёмный пилигрим,
владенья занимает понемножку.
Уходит день неспешно, летний зной
послушно, молча, за реку уводит.
Уводит по крапиве за собой,
босой, в веснушках мальчик-зной уходит.

Уходит по тропе, известной мне.
Не ведаю то знание откуда.
Уходит в предвечерней тишине,
движеньем света объявляя чудо.
Я знаю, что тропа ведёт туда,
на небо из соцветия крапивы,
где солнце-пастушок пасёт стада
ленивых облаков, кудрявей ивы.
Я вижу золотистые глаза
с искрой любви, летящею из донца.
За край откоса, за крапиву, за…
уходит он, куда уходит Солнце.
Мне кажется: мальчишка этот, я,
в коротких шортах, кто назад воротит?!
Ведь неба голубая полынья
безвременно сейчас меня поглотит.

Куда ведёт заросшая тропа,
пугливо прячась в зарослях крапивы?
Мой срок придёт, и тронет пыль стопа,
и горестно вздохнут над речкой ивы.
Я видел этот мир. Или во сне?
Иль наяву?.. Стена родного дома…
Я знаю: он опять придёт ко мне,
когда тропа вновь станет мне знакома.
Её пройду, как свой узнаю след,
накрыв ступнёй, тот, первый, на дороге…
Пройду туда, где за чертою лет
отец и мама сына ждут в тревоге…
    
       - 4 -

Свет дня померк. И тени от берёз
упали в реку и накрыли косы
зелёных ив, притихший сонный плёс
и глинистого берега откосы.
У каждого из нас своя река.
Река судьбы, исток её начала.
Рука судьбы, верховная рука,
ведёт нас до последнего причала.

И в реку эту дважды не войти.
И студена, порой, её водица.
А сколь преград, порогов на пути
и той водой, увы, вновь не напиться.
У каждого есть выбор, только свой.
Он не один, а с правом на ошибку.
С любимыми мы не правы порой:
тем шлём судьбе гримасу - не улыбку.
Соединяет  с прошлым  память - связь.
Она не разрывается с годами.
И хочется, порой, поплакать всласть
на том погосте, где могилка мамы,
а рядом, памятник - отца.
Невдалеке дядь Гоша с тётей Верой.
Здесь рядом все, у смерти нет лица,
она не сочетает дело с мерой.

На том яру стою я не один. 
Восстала ночь и, тьмы расправив крылья,
коснулась ветерком густых седин,
таёжный край засыпав лунной пылью.
Я не один, душа и мысль чиста.
Ушедших тени над рекой проходят.
Я знаю, жизнь не пишется с листа-
каракули порой она выводит.

Придёт мой срок, сменю я берега.
Медведь-шатун не будет больше страшен.
На том, другом, останутся стога
и Солнца свет над кроной елей-башен.
Там будет всё: бег неуёмных лет,
любимые, кто рядом… Не забудут!
Там будет память и погоста свет…
Стихи и книги, может, тоже будут.
Я пережил в судьбе немало тризн
и смерть, как след иной судьбы, прославлю,
а дальний берег, под названьем жизнь,
я для детей, внучат, друзей оставлю.



ЛЕТНЯЯ РЫБАЛКА
               
        Георгию Ивановичу и
        Вере Григорьевне Селивановым
               
Середина лета –               
жаркая пора,               
Солнышком нагрета
на коре смола.             
На рыбалку едем
дружною гурьбой,
удочки и бредень,
снасть везем с собой.

По тайге крадётся
труженик «УРАЛ»,
сердце гулко бьётся –
в яму вновь попал.
Едем по дороге -
хлябь да колея,
а в мечтах: пороги,
рыбья чешуя,

шум речного брода,
тихий плеск весла
и в лучах восхода
гибкость удила.
Манит чудо - речка,
что тайгой бежит,
встречи ждет сердечко,
радостью дрожит.

Времени ждет, срока –
низом лог блеснёт,
в нем шумит осока,
сонно Бердь течёт.
Вот и лог, в нем свечкой
ели – кончен путь,
радость встречи с речкой
рвёт волненьем грудь.

У реки прохладно.
Шорохи стрекоз.
На душе отрадно.
Спелых трав покос.
Просеки, полянки
и петлей река.
Берегом подранки –
сучья ивняка.

Через гать низины
к месту пробрались,
ели и осины
гордо смотрят ввысь.
Запах трав пахучих
голову кружит,
из скалы на круче
ручеек бежит.

Ручеек, хрустальный,
сладкий, ледяной
путь торопит дальний
тропкой водяной.
Наберем водицы
с запахом тайги,
освежим ей лица –
смоем все грехи.

Наломали сучьев,
разожгли костер
и дымок пахучий
взвился на простор.
Над речным обрывом
строим бивуак,
где полешки взрывом
освещают мрак.

Под обрывом омут
с тёмною водой.
В нем коряги помнят,
где жил водяной.

Водяной угрюмый,
в тине волоса,
думал речки думы,
верил в чудеса: 

в звонкий смех русалок,
в пение наяд,
в цвет ночных фиалок,
в гулкий треск цикад.
У кострища тихо.
В чаще светляки -
там ночное лихо
бродит у реки.

Закричит совою,
зашуршит в кустах –
всякое живое
ужасает прах.
Угльки мерцают
бликом огоньков.
Звезды тонут, тают
в дымке облаков.

Месяц серп рогатый
в омут уронил.
Ветерок кудлатый
кроны оживил.
Оживил травинки,
сонную золу.
Алые искринки,
словно на балу,

в темноте порхают,
тая и маня.
Мотыльки летают
возле фонаря.
Зной дневной на кронах
сном тяжёлым спит,
в сумрачных затонах
марево дрожит.

От реки таёжной
веет ветерок,
и уют несложный
греет костерок.
Лунная прохлада
в травах заплелась,
расставлять нам надо
рыболова снасть.

Над столом струится
пар из котелка,
и комар роится
возле костерка.
Близ не подлетает
и снуёт в траве,
пёс далеко лает
на глухом селе.

Кашевар наш снимет
с углей котелок,
пар ухи обнимет
душу – видно срок
рюмочке холодной
к сердцу подступил.
Рыбаки голодны -
ждать нет больше сил.

Месяц путь осветит -
сдвинем руки в круг.
Дед Егор отметит
юшки дымный дух…
Уезжая, просим:
не забудь, река.
В плес монетку бросим –
память глубока.


ЮРМАН               
               
               Виктору Селиванову

То отмель на пути, а то болотце,
бежит Юрман, речушка-ручеек,
меж горок серебристой лентой вьётся
бессрочно, кто укажет речке срок?
Течёт Юрман бесхитростный и чистый, 
речной тропою манит в леса глушь.
Спокойный омут, перекат речистый,
то юркий ручеек в июле, в сушь.
Не зря Юрманом речка та зовётся, 
и мать ему – Сибирская тайга,
бездонен омут древнего колодца,
где звёзды исчезают без следа.
Хрустальна, холодна его водица
и до Бочат лесной короток путь.
И невозможно той водой напиться,
как невозможно время вспять вернуть.
Не возвратить года былого детства,
но память воскрешает дни твои,
Юрман, мы жили рядом, по соседству,
в согласии, по правилам любви.
Ловили пескарей, уху варили
и резали по ельничкам грибы,
ночному небу: «Здравствуй», - говорили,
просили молча счастья у судьбы.
Беспечно было детство золотое,
душица нам дарила дивный чай,
и небо было ярко-голубое,
и встречи были будто невзначай.
Разрушил век связь душ и поколений?
Скорее сами. Мы виновны в том.
Пути успеха,  власть пустых стремлений…
И не спешат к нам дети в отчий дом,
и не по чину нам друзья былые.
Страшимся мы и правды, и сумы,
и связи лет глубинно-родовые
на миражи разменивали мы.
С тобой, Юрман, жил рядом, по соседству.
Мы были бескорыстные друзья.
Запала речка в пламенное сердце, 
те годы, знаю, прожиты не зря.
Там судеб связь, там наша пуповина,
характера там стержень рос и креп.
Там нашей веры, правды сердцевина,
надежность рук и смысл душевных скреп.
В годах тех жили люди мне родные,
я всех люблю и помню до сих пор,
там юность, зрелость, годы золотые,
в ночное небо рвущийся костёр.
В иной, полузабытой жизни детство,
но верю, речка, ждут нас встречи вновь,
продолжится незримое соседство,
излечат душу память и любовь.
               
 

            
               
               
 ЗАБЫТАЯ ДЕРЕВУШКА
               
В дальнем поле огоньки
деревушки у реки…
             
Заплутала деревушка
меж сугробов, у реки,
где луны белеет дужка
да унылые колки.
Заплутала. Что искала в тех местах?
Не вспомнить ей.
Что нашла, то растеряла
меж заснеженных полей.
Горстка сереньких домишек,
горки каменный заплот,
словно стайка воробьишек
дни по зёрнышку клюёт.
И всего-то недалече
от просёлка, три версты,   
но меж ними встала вечность:
поле, согра да кусты.

Было время, жили ладом
деревенька да река,
берег льнул к глухим оградам:
память улиц коротка.
Было три, одна осталась
да под горкою погост.   
Связь их с прошлым разорвалась 
горстью выплаканных слёз.
Машет мельница руками,   
терпит время старичьё,   
вьются тропки меж домами,
бора хвойное плечо.
Все навеки. И неброски
здесь событья и уют.
Уж истлел забор и доски
вечность дырами поют…

Но меняется деревня
в Новогодний праздник вся.
С погребов на стол соленья!
Прихорашивается!
На наличниках узоры.   
В печках сдобы-крендельки.
И с тоской бросают взоры   
на бутыли мужички.
Но замок ларя надёжен: 
ключик спрятан на груди. 
И подход тернист и сложен…
- Ну, охальник, погоди!
А охальник засмеётся, 
да обнимет: «Всё ладком!»
Принесёт воды с колодца.
Вечеряют вечерком…

Нынче прочь былые ссоры.
Нынче спорить вовсе зря.
И с подворьев разносолы   
в дом один несут друзья.
Носят, носят, носят, носят.
Вот вам, бабы! Накрывай!
Медовухи бабы просят,
режут на стол каравай.
Ёлку наспех наряжают.
Как красавица горит!
Между делом выпивают,
а с иконок Бог глядит.
И сегодня взгляд нестрогий,
Он и сам бы к ним не прочь.
Высоки Его дороги, 
и безбрежна дева–ночь.
Нынче праздник, данный свыше.
Не угас в скупом деньке.
           Месяц свет разлил по крыше
           и уселся на коньке.
Ноги-лучики, без края,
протянул на все поля,
под сугробами вздыхая,
спит сибирская Земля.
Пусть землица скуповата:
местом суглинок-пустырь, 
здесь земли не скуповато, 
здесь полей бескрайних ширь,
здесь лесов разлито море,
полноводных рек поток,
здесь, в лазоревом просторе,
солнца розовый платок…

Месяц светит, ночка тает,
горизонтом огоньки…
Средь пустых полей сверкает
домик ветхий у реки.
В доме том гармошки плачи,
домовой притих в углу,
для старух опять задачи-
все запасы под метлу.
У деревни есть свой норов.
Путь событий скор и прост.
Ждёт без срока новосёлов   
умирающий погост.
Ждёт погост судьбины сии. 
Ждут полынь, лопух свой день.
Сколько вымерло в России 
сёл, подворий, деревень?..
На подворьях псы не лают:   
сытно в будках, сны легки.
В полночь в стопки наливают 
самогонку старики.






ДЕРЕВЕНЬКА 
                А.Ф. Брастовской

Улиц длинные прогоны,    
травы да лопух,               
утварь, темные иконы
да пяток старух.
У обрыва сходни к речке,
баловни судьбы,
угол сгнившего крылечка,
крылья городьбы.
Заплутавшая в болотах
средь коряг да пней
деревенька спит в заботах,
ведомых лишь ей.
А ведь было, красовались
ставенки резьбой
и влюбленные встречались
под густой ольхой.
Горе, праздники - всё вместе.
Пили бражку: «За…»
А в углу, на красном месте,
Божьи образа.
Освещало пламя свечки
лики и оклад,
старики у русской печки
восседали в ряд.
Нынче - только пепелище,
ржавая зола.
Одиноко леший рыщет
в поисках села.
Тёмны чащи, сердце ноет,
всё короче шаг.
Обессиленный завоет
в беспросветный мрак.
Был когда-то взором зорок
да предали дни.
В полночь сядет на пригорок
и глядит огни.
Только пихт седые дуги,
речки лунный блик,
вновь бесцельно по округе
бродит лесовик.
Тракт заросший да забытый.
У колодца ель.
Дремлет, дождиком умытый,
древний «журавель».

               


ТОКОВАЯ
               
                Виктору Коврижных

Окна, забитые досками,
реченька с быстрой водой,
та деревенька неброская
скромно звалась Токовой.
Жизнь и простая, и сложная,
старой берданки цевьё.
Мудрость таилась таёжная
в имени тихом её.
Сочные травы на пастбище,
полные утренних рос,
в рощице тихое кладбище,
пристань покоя и слёз.
Про токовища те, «птичие»,
ведал ивовый плетень.
Были покой и величие
в жизни глухих деревень.
Девушки с русыми косами,
песня любви глухаря,
и над столетними соснами
алой полоской - заря.
Время на улицы торные
не пожалело мехов
и одарило просторные
шубой из трав, лопухов.
Поступь событий могучая
твой поломала хребет,
высохла ива плакучая,
ряской укрыт брода след,
только таёжная странница,
речка, бормочет: «Бегу…».
Лентой извилистой тянется
сквозь Черновую тайгу.