Сказка о сапожнике Алеше и московской Искорке ч8

После примирения  Алеши с Домовым дела в мастерской на Варварке пошли не просто в гору — они словно обрели второе дыхание, новое, более глубокое качество. Алёша, пережив падение и раскаяние, изменился. Исчезла спесь, вернулась та самая искренняя любовь к своему делу, что горела в нём в юности. Но теперь к ней добавилась мудрость и глубокое понимание людей.

Заказы посыпались с новой силой, но Алёша уже не гнался за количеством. Он брал ровно столько работы, сколько мог выполнить на совесть, вкладывая душу в каждый стежок. И Домовой, видя это преображение, стал помогать ему с удвоенным усердием.

Теперь их сотрудничество стало более тонким. Домовой не просто стучал волшебным молоточком, ускоряя работу. Он стал своего рода незримым советчиком.

Бывало, сидит Алёша над колодкой для сложной ноги — с шишкой или высоким подъёмом — и никак не может понять, как лучше кожу скроить, чтобы и красиво было, и человеку удобно. Всю голову сломает. И тут вдруг — дзинь! — с полки падает именно то лекало, которое нужно. Или клубок ниток сам собой подкатывается под руку, и Алёша понимает: вот этот цвет, эта толщина нужны! Он знал: это дедушка подсказывает.

Однажды пришёл заказ от известной балерины Большого театра. Ей нужны были пуанты — лёгкие, как пух, но прочные, как сталь, чтобы выдержать сложнейшие пируэты. Алёша три дня мучился с атласом и клеем, всё выходило не то.

В ночь перед сдачей заказа Алёша в отчаянии сидел над испорченными заготовками. Вдруг он услышал тихий шорох. На верстаке появился Домовой. Он деловито осмотрел атласные ленты, пощупал клей, потом покачал головой и достал из-за пазухи крошечный мешочек. В нём была серебристая пыльца.

— Это с крылышек ночных бабочек, — проскрипел он. — Добавь в клей. А ленты вымочи в росе, что на рассвете на паутине собирается.

Алёша сделал всё, как сказал Домовой. Пуанты получились удивительные. Балерина потом рассказывала, что в них она не танцует, а летает, и зрители плакали от восторга, глядя на её лёгкость.

Но чаще помощь была не такой явной, а более душевной.

Пришёл как-то старый солдат, инвалид войны, с деревяшкой вместо ноги. Просил сделать ему удобный башмак на здоровую ногу и как-нибудь обшить протез, чтобы не так стучал и не натирал культю. Денег у него было мало. Алёша взялся за работу бесплатно. Он долго подбирал самую мягкую замшу, делал специальные войлочные прокладки. А Домовой всё это время сидел на припечке и тихонько мурлыкал какую-то старинную, спокойную песню. И Алёша чувствовал, как от этой песни уходит усталость, а руки сами находят верное решение. Когда солдат надел обновку, он впервые за много лет улыбнулся без боли в глазах.

— Спасибо, сынок, — сказал он. — Будто на пуховой перине стою.

Домовой теперь часто появлялся по вечерам, когда Алёша работал один. Он сидел на верстаке в своих крошечных сапожках, болтал ножками и рассказывал Алёше старые московские легенды и былички. Алёша слушал и понимал, что этот город — не просто камни и дерево, это живое существо со своей душой, и он, мастер Алексей, — часть этой души.

Эти истории вдохновляли его на новые работы. Он стал украшать обувь не просто модными узорами, а орнаментами, в которых были зашифрованы образы старой Москвы — завитки, похожие на решётки кремлёвских теремов, узоры, напоминающие мороз на окнах. И люди, надевая эту обувь, чувствовали какую-то особую связь с родным городом, тепло и защиту.

Слава Алёши стала другой — не громкой и крикливой, а тёплой и надёжной, как свет в окошке родного дома. К нему шли не за престижем, а за качеством и душевностью. И Алёша знал: пока он верен себе, своему делу и своему маленькому ворчливому другу, его мастерство будет только расти, принося радость людям.
*будут и следующие приключения