Контур страсти...

Мне разрывает сердце — от стихов,
Но равнодушны вы к изящной рифме,
Чарующей, как мерный ход часов,
Отточенней, чем карандашный грифель.

Мой милый друг — вы у меня одна!
Для вас одной — в пять стоп венок сонетов!
Душа в строфе дрожит, обнажена,
От полутайн свободна и секретов.

В который раз приходит Муза в ночь
И головой качает с укоризной,
Не в силах строчкой ни одной помочь,
Чтоб я был вами нежным другом признан…

Встают слова шеренгой на листе:
«Команда — на ударный слог равненье!
Вперёд! На вдохновенья высоте
Катренами упасть в стихотворенье!»

Но вас, увы, не трогают стихи,
А я другое предложить не в силах…
И тают в невесомости шаги,
Страсть обретает контуры в чернилах…

08.10.2010



Эхо на двоих

1. Данте во дворе

«Мне разрывает сердце от стихов».

Это не фигура речи. Это когда реально под рёбрами лопается что-то — и вместо крови в горло лезет строфа. Лезет, давит, не продохнуть.

А следом — «Но равнодушны вы к изящной рифме». И вот это страшнее любой злости. Не «ненавижу», не «отстань». А просто — никак. Как стена к дождю: лупит по ней ливень, хлещет — а ей хоть бы что. Ледяной шёпот чужого «да всё равно».

И думаешь тогда: стихи, наверное, не от счастья. От пустоты. От той дыры, что остаётся, когда главное прошло мимо, даже не обернувшись.

Это стихотворение 2010 года — оно не крик даже. Эхо. Того, что так и не решился сказать вслух.

Сначала кажется: ну при чём тут я? Моя небольшая кухня, где я сижу за столом, дешёвый блокнот, за окном мокрый асфальт, прелые листья — и средневековая Флоренция. Какая связь?

А есть история. Вцепилась с юности, не отпускает.

Данте и Беатриче. 1274 год. Ей восемь, ему девять.

Флоренция, весна, первое мая. Узкая улочка, тени от арок, пахнет жасмином и воском от церкви Сан-Мартино. Она проходит мимо — платье из тяжёлой парчи, цвета запёкшейся крови, шуршит по камням. Проходит мимо — и у него, девятилетнего мальчишки, сердце ёкнуло. Он запомнил не лицо даже. Свет. Только свет.

А я помню двор на Пионерской в 1979-м. Бетонный забор в разводах сырости — как карта неведомых земель. Пахло мокрыми листьями и далёким поездом. Я открыл потрёпанную книжку «Новой жизни». И искал там не про любовь. Искал про то, как жизнь превращается в буквы. Как вообще это делается?

Для меня они не из учебника. Два разных ритма.

У него сердце бьётся неровно, с перебоями — как стихи, которые ещё не нашли размера. У неё — спокойно, ровно, как маятник в отцовском доме. Самое большое расстояние между людьми не в километрах. Вот в этом. В разнице пульса.

В церкви Санта-Маргарита... Я там был потом, через много лет. Пальцы скользят по шероховатому камню скамьи — он хранит тепло. Не знаю, чьё. Может, тех, кто сидел здесь недавно, может, тех, кто семьсот лет назад. Он видит свечение сквозь толпу. Она чувствует взгляд кожей — как грозу по тяжести в воздухе — и опускает глаза. Не от стыда. Просто устала. Устала быть не Беатриче, а строчкой.

2. Чернила вместо крови

«Страсть обретает контуры в чернилах».

Этой строчкой можно открыть всю историю Данте, если вдуматься.

Для тех, кто не знает: встретил в детстве — и всю жизнь превращал её образ в поэзию. Она вышла замуж за другого, умерла молодой. А в его строках стала бессмертной. Так боль обрела форму.

Беатриче стала бессмертной ровно тогда, когда перестала дышать. Пока жила — была просто женщина. Нужная родственникам, мужу, банкирам флорентийским. А смерть сделала из неё чистый лист. Данте заполнил этот лист не портретом — смыслом.

Странный закон получается: чтобы обрести форму, надо стать пустотой.

В жизни у страсти нет чётких границ. Она хаотична, линию не держит, плывёт. Жизнь не даёт ей застыть. Только чернила послушны. Только они принимают форму, которую диктует боль.

Ирония: та, первая Беатриче, скорее всего, даже не читала его стихов. Или читала вполуха, думая о своём приданом, о хозяйстве. А вторая, та, что из чернил, читает их уже семьсот лет. И смотрит на нас с каждой страницы глазами, цвета которых нет в природе. Это цвет поэзии.

(В 2026-м, в эпоху всего этого цифрового шума, Беатриче была бы инфлюенсером с идеальной картинкой, а Данте — её троллем в комментариях, который ноет. Но боль никуда не делась. Просто сменила носитель: с пергамента на экран. А контур — тот же.)

3. Шаги во времени

Когда понимаешь эту внутреннюю кухню — про пустоту и форму — легче понять и себя тогдашнего.

Осень 2010-го. Дождь стеной, третий день, четвёртый — я уже сбился со счёта.

Я жду звонка. Телефон молчит. И вместо двадцати ударов сердца — двадцать строк. Тишина оказалась лучшей рифмой.

Капли катятся по стеклу, по кольцам карнизов — оставляют мокрые следы. Стекают вниз, в никуда.

Встают слова шеренгой на листе,
Команда — на ударный слог равненье!

Я пишу о женщине, которой стихи не нужны. Каждое слово — солдат. Рифма — приказ. Поэзия как строевая души. Звучит пафосно, наверное. Но по-другому не умею.

Спустя годы понял: я писал не ей. Я писал себе будущему. Тому, кто откроет этот блокнот через пятнадцать лет и удивится: «И это всё было так важно?»

Важно. Потому что тогда я — сам не зная того — оказался в той же точке, что и Данте. Где боль ищет выход не в слезах, а в форме. Не в истерике, а в строфе, в рифме, в этом дурацком размере.

Мы, пишущие такие стихи, не романтики. Мы высекаем из равнодушия строки. Берём ледяной шёпот чужого «всё равно» — и пытаемся высечь из него золото. Получается ли? А кто его знает. Но пытаемся.

«И тают в невесомости шаги».

Чьи шаги я тогда ловил?

Вернусь в 1993-й.

Рухнул железный занавес. «Ил-62» переваливает через Альпы — гудит надсадно, натужно. За иллюминатором они возникают внезапно: острые, белые, будто кто-то рассыпал битое стекло. Холод стекла ко лбу — как первый контур будущей боли.

Я прижимаюсь лбом к иллюминатору. Пахнет пластмассой, перегретым воздухом и ещё чем-то чужим, не нашим.

«Страсть обретает контуры в чернилах» — эти слова я тогда ещё не написал. Но я уже носил в себе ту самую пустоту. Ту, из которой они родятся через семнадцать лет.

Иду по Флоренции. Шаги гулко отдаются от булыжников, и кажется: сейчас из подворотни выйдет он — в длинном плаще, с капюшоном, накинутым от майского дождя. Брожу по Флоренции, ищу не музеи — следы. Флоренция пахнет жареным миндалём и старой бумагой. В Санта-Маргарите — тишина. Пропитанная ладаном и пылью веков. Тишина уставшая. Будто после долгого разговора, который так и не случился.

Прошло пять лет.

А теперь — 1998-й. Тот же мост Веккьо. Но вместо запаха ладана — бензин и жареные каштаны. Время не просто изменилось — оно стало громче.

На мосту меня обгоняет пацан на роликах. Мои шаги по мосту Веккьо — и его, на роликах — мешаются с эхом шагов Данте, бродившего здесь семьсот лет назад. Все они шли по одному городу, но в разных временах. И все оставляли следы — кто на камне, кто на бумаге. Из наушников долбит музыка — врезается в древний воздух. Там, где раньше сидели менялы, теперь торгуют пластмассовыми Давидами.

Я ем мороженое. Холодное, приторно-сладкое. Смотрю, как ветер играет с мусором, с фантиками, с чьим-то чеком.

И тут до меня доходит: мы приезжаем в такие места дважды. Сначала — за ответами. Потом — чтобы понять: ответов нет. Есть только эхо собственных вопросов. Оно бьётся от древних стен — и мешается с чужой музыкой из наушников, с криками торговцев, с гулом мотороллеров.

А вы когда-нибудь чувствовали, как слова становятся шрамами?

Тот первый самолёт. Та первая тишина в церкви. То мороженое у моста. Они были первым контуром. Ещё не проявленным, но уже прочерченным где-то внутри. Как будущий шрам от раны, которой пока нет.

Контур — это то, что остаётся, когда исчезает плоть. Это след, который боль оставляет на бумаге.

Эхо — это голос, который звучит, только если есть стены, чтобы его отразить. Но что, если стен больше нет?

О контурщиках

Мы обводим боль по краю. Сначала — дрожащей рукой, неуверенно, как первоклассник, который боится выйти за линию. Потом — твёрже. Так, чтобы линия держала форму.

Я обвёл контур того вечера, когда услышал «нет». Сначала — на мятой салфетке, по краю стола. Потом — в блокноте, строфой. Так строка стала границей, за которой боль перестала растекаться по жизни.

Контур — это граница между тем, что болит, и тем, что можно показать.

Романтик бы кричал, плакал, умолял. Контурщик берёт ручку. Романтик живёт мгновением. Контурщик превращает мгновение в строку, чтобы оно не исчезло. Инструменты простые: ручка, блокнот, тишина.

Мы, контурщики, не лечим раны. Мы придаём им форму. Чтобы они не расползались по всей жизни. Чтобы оставались там, где мы их обвели. На бумаге. В строфе. В ритме.

А шаги…

Они тают во времени.

Но прежде чем исчезнуть — чертят контуры на бумаге.



Post Scriptum:
08.10.2010 — 08.02.2026

Тогда, в 2010-м, я думал, что пишу о ней. О женщине, которой мои стихи не нужны.

Теперь понимаю: я писал о нас. О всех, кто ищет слова для невысказанного. О всех, кого равнодушие превращает в поэтов.

Контур замыкается.
Но эхо остаётся.

И в этом эхе — шаги тех, кто ещё не нашёл своих строк. Кто сейчас смотрит на Альпы за иллюминатором, ждёт звонка, слушает тишину в чужой церкви. Кто учится превращать пустоту — в форму.

Мы не романтики. Мы — контурщики. Те, кто обводит боль по краю.

Чтобы осталась. Как контур на бумаге. Как эхо в пустой церкви Санта-Маргарита, где мои пальцы до сих пор помнят холод камня. Как шаг, который уже не исчезнет, потому что стал строфой. Как те слова, что когда-то разрывали мне сердце:

«Мне разрывает сердце — от стихов…»

А.Л.