Они ревут во мне

В пламени предательства мерцала святая память,
И над обугленной Родиной стонал шёпот Отца.
Я шёл сквозь пелену и мрак предрассветный —
Во мне ревели голоса тысячелетий.

Не я один поднимал шашку:
В рукояти — ярость дедов,
В стали — крик пращуров,
В замахе — вся яростно-ревущая сила рода.
Мы были одно: я и тени за спиной.

И вот — он. Красный юродивый зверь,
Клыками рвал тело Матушки-земли,
Впивался в жилы, пил её соки,
А плоть её трескалась, осыпалась прахом.

Я рубанул — и не сталь запела,
А хор предков взорвал тишину:
«Рази! Рази за её кровь!
За каждый холм, за каждый родник,
За пепел храмов, за крик младенцев!»

Зверь завыл, извергая смрад и ложь,
Бросился на меня, когти вонзая в рассвет.
Но во мне не было страха —
Только их гнев, только их месть,
Только вечный огонь, что не гаснет в крови.

Когда он рухнул, хрипя и корчась,
Когда смолкнул скрежет когтей о камень,
Я встал над ним — но радость не пришла.
Оглянулся Матушка-земля
Рассыпалась в прах под моими ногами.

«Всё кончено?» — спросил я у тишины.
Но хор не смолк — он звучал глуше, строже:
«Не кончено. Пока в тебе наш голос,
Пока ты помнишь — она жива».

Я опустился на колени, сгрёб горсть праха,
И в этот миг — увидел.
Среди пепла, в складках разорванной земли,
Лежало полотенце, а в нём — младенец.

Тихий, тёплый, с глазами, полными зари.
Его дыхание — как первый ветер весны.
Я поднял его, прижал к груди,
И почувствовал: в нём — её сердце,
А в моей крови — их сила.

«Это — её семя, — шептали тени. —
Её кровь, её надежда, её воскрешение.
Ты не спас её тело — ты принял её дух
И нашу ярость. Теперь неси. Теперь расти. Теперь жди».

Я закутал младенца в полотенце,
Как в знамя, как в последний завет.
В руке — сталь, в сердце — огонь,
За спиной — хор предков, впереди — заря.
И в глазах младенца — обещание:
«Мы возродим наш дом».