Блондинка в розовом жабо

В кофейном сумраке, где воздух густ, как шерсть,
и звон посуды заменяет смысл пророчеств,
она сидит — живой, но смутный жест
судьбы, не терпящей в любви чернорабочих.
На шее — пена, взбитый анилин,
зефирный риф, удушливый и пышный.
В нем тонет взгляд, как в шторме арлекин,
и каждый вдох становится все тише.

Там, в розовом жабо, как в недрах раковин,
шумит не кровь, а прихоть и прохлада.
Она смеется. Смех ее — один
из способов воздвигнуть баррикаду
меж тем, кто молит, и античным льдом
ее волос, белесых, словно иней.
Она играет в чувства, как с огнем
играет мотылек, но только в этой линии
она — свеча. А ты — горелый прах.

Ее каприз — не прихоть, но каркас,
на коем держится вся эта бутафория.
В ее зрачках — не дно, а лишь фаянс,
и скука, как застывшая история.
Она перстом, лишенным колец и пут,
сдувает пыль с невидимых манжетов.
И чувства здесь, увы, не оживут:
они — музейный хлам в шкафу скелетов.
А розовый нагрудник — как итог:
триумф материи над весом и над сутью.
Ты ждешь тепла? Но северный поток
уже сковал твой пульс в своей беспутной смуте.