Как покорялась даль - эпизод 10

Кто будет ухаживать за могилами?

Получалось, что террорист, затеявший захват «Боинга», вроде и не террорист совсем, а мститель, даже жертва в каком-то смысле. Потеряв год назад семью, он решил отомстить. Тогда все меняется! Выходит, улететь для него – не главное. Все свершится здесь и сейчас. На этом и надо сыграть! Но как? Как?
- На тебя что, вешали микрофоны, надевали бронежилет? – поинтересовался Лесник первым делом, когда Корнилов оказался на взлетной полосе. – И где твой белый халат, коллега? Вообще, что-то ты неважно выглядишь.
- Я не успел заскочить за ним в клинику, - решил сыронизировать доктор, с трудом прикуривая на сильном ветру. – Меня подняли в четыре утра, сам понимаешь. Из-за тебя, кстати.
- А, сон не дали досмотреть, ну-ну… Поговори, поговори...
- Кстати, бронежилета на мне нет, как ты видишь, - для убедительности я распахнул куртку и расстегнул пару пуговиц рубашки.
- Зачем мне тебя расстреливать? Нужен ты мне, ничего плохого не сделал. Есть мишени поближе… Уж поверь, я в них не промахнусь.
«Вот ты и прокололся, Леничок! Я тебе ничего плохого не сделал, значит, в салоне — те, кто тебе сделал больно, очень больно. А именно — чета Клименко. Представляю, что ты им наговорил, как отыгрался. Им не позавидуешь сейчас.»
- Какая специализация у тебя была? – поспешил Глеб отвлечь террориста от темы «мишеней». - Медицинская, я имею в виду.
- Я работал фельдшером «скорой помощи».
«Ай да Макс! - мысленно воскликнул Корнилов. – Ай да сукин сын! Так быстро накопать информацию! Молодчина!»
- Интубировать1 трахею умеешь? А техникой КПВ2 владеешь? – продолжал Корнилов «на автомате» диалог, засыпая Лесника спецвопросами.
- В совершенстве! И хватит об этом!
В последних словах улавливалась неприкрытая злость. У доктора в мозгу словно вспыхнул красный свет: тему продолжать не следовало, и он сменил ее.
- Представляешь, у меня такое чувство, словно мы в шахматы играем, тебе не кажется? – придав голосу непринужденность, заявил Глеб. – Ей-богу! Вот я вышел на летное поле, это как жертва пешки в дебюте, что-то типа ферзевого или королевского гамбита. Теперь очередь за тобой… Твой ход.
- Ты опять забыл, что белыми в нашей партии играю я! И чем мне жертвовать – я решу сам! А пожертвовать придется этой сучкой, что сидит тут передо мной, измазанная тушью.
- Согласен. Забыл. И какой у тебя любимый дебют?
- Не знаю, придется ли нам когда-нибудь сыграть с тобой партейку-другую, Илюха, но такой разговор мне нравится все меньше и меньше… Ты мне зубы заговариваешь.
- Думаю, ты играешь на уровне кандидата в мастера… Мне, перворазряднику, тем более интересно сразиться с тобой.
- Ну, все, терпение кончилось, - прорычал он. - Ты добился своего.
В этот миг отдаленно Корнилов услышал истошный женский вопль, отчего в голове опять вспыхнул красный. Тема шахмат оказалась также закрытой. Оставалось… идти ва-банк.
- Если ты выстрелишь, велика возможность разгерметизации салона. Думаю, улететь после этого не получится. Кстати, ты проверил, переведены ли деньги?
- Еще успею! — прорычала трубка.
- Ты так и не ответил, почему выбрал именно ее, - напомнил я, вспоминая фотографию на одном из распечатанных листов. - Ты предпочитаешь блондинок?
Трубка несколько секунд молчала, потом раздалось:
- Откуда тебе это известно? — дыша со свистом, Лесник явно начал выходить из себя. - Салон обесточен, камеры не работают, видеть ты не можешь. Черт возьми, откуда тебе это известно?!
- У меня в жизни тоже была автокатастрофа, - сухо начал Глеб, не видя иных вариантов ведения разговора. Тем более что в этом направлении пока горел зеленый, а значит, останавливаться было нельзя. – В ней погибла… моя дочь.
- Замолчи, слышишь! – захрипел он, но доктор продолжал.
– Это случилось давно, я тогда работал хирургом. Пьяный водитель КамАЗа сплющил мой жигуленок, когда я вышел купить сигарет. Там оставалась моя дочь Женька.
Когда Корнилов произнес имя, сердце выдало четкий перебой, и в ушах противно загудело. «Это от курева, доктор, успокойся… Обстоятельства вынуждают, успокойся!..»
- Заткнись! – навзрыд хрипела трубка. — Усохни!
- Его, конечно, - продолжал Глеб, то и дело прислушиваясь к собственному сердцу, - посадили на восемь лет… А пару лет спустя ко мне во время дежурства поступила его жена с осложненным аппендицитом. Я ее мог закопать! – с трудом выговорил он, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. – У меня была такая возможность во время операции, даже не одна… И никто бы не узнал… Но я не сделал этого. Хотя мысль такая была! Была, черт возьми, я признаю это!!!  Искушение было...
- Ты врешь, от начала до конца… - чуть слышно ответил он. – Ты не можешь знать моих подробностей. У меня другое… Тебе это даже не снилось… Не могло сниться! Да у тебя по сравнению с моими… Да я… Что я говорю…
- Если ты решил отомстить убийце своей семьи, зачем тебе остальные пассажиры? – продолжал доктор, с трудом успевая в короткие промежутки хватать воздух легкими. - Зачем эта болтовня про Тегеран? Так кто из нас врет? Будь честным хотя бы перед собой!
- Чтобы эти суки знали, - тяжело дыша, произнес он. - Что из-за них окочурится много людей. Чтобы чуяли одним местом… Да всеми местами! Они давно все поняли и узнали меня… У этого дебила аж морда взмокла. Гнида! У-у-у-у-у…. Они… Мне недостаточно их… убить. Это слишком просто, этого мало для этих…  И для меня этого мало! Мало, слышишь?!... Я их урыть должен! Не убить, а урыть! Вместе со всеми похоронить в братской могиле!
- Отпусти остальных, - в приказном тоне выдал Корнилов, вкладывая в интонацию всю оставшуюся энергетику. – Отведи в хвостовой отсек Клименко, если тебе они так нужны, а остальных отпусти… Хотя лично бы я и Клименко отпустил. Поверь, ты так наказал всех, что лишние жертвы – как косточки на счетах. Когда убьешь их, поверь, удовлетворения не наступит. Кайфа не будет. Там уже ничего не будет, будет пустота и игра в одни ворота. Все равно, что у тебя один король, а у противника все фигуры с пешечным войском. Леня, ты слышишь меня? Одной больше, одной меньше, подумай хорошенько!
- Как ты меня назвал? Откуда… Почему?!… Черт!!!
- Сейчас не важно, откуда я знаю твое имя. Отпусти их, и ты никогда, слышишь, никогда не пожалеешь потом!
- Тебе легко советовать. Явился такой… с налету…
В этот момент доктор подумал, что, окажись сейчас на его месте -  рассуждал бы примерно так же. Упирался бы до последнего. До конца. Значит, надо попробовать убедить, прежде всего, себя. Прежде всего - себя! Тем более, что зеленый продолжал гореть. Пока.
- Мне нелегко советовать, - искренне признался Глеб. - У меня в свое время советчиков не было, я один принимал решение, излить душу было некому. У тебя есть я! Я про тебя знаю… Можно сказать, ты мне рассказал. Ты доверился мне, а я тебе… как коллега коллеге… советую не убивать никого.
- Кто ты такой вообще? Что ты можешь знать?! Да они… Их бы…
В этот момент женский вопль повторился. Доктору оставалось лишь догадываться, что происходит в салоне. В его голове стучало: «Вперед, вперед, Корнилов, не давай ему опомниться, жги давай!»
- Если я чего-то не знаю, может, расскажешь? – осторожно предложил Глеб, заполнив образовавшуюся паузу. – Выговорись, выплесни, легче станет… Поверь, это будет не впустую.
- Легче уже не станет! – отрезал он. – Никогда! И терять мне нечего!.. И жалеть этих сук тоже ни к чему! Они должны сдохнуть, как собаки!!! Они это заслужили!
Вопль смешался с выстрелом. Корнилов почувствовал, как на пронизывающем ветру ему не хватает воздуха, и он начинает задыхаться. В трубке звучала жуткая какофония из множества воплей, всхлипов и стонов.
Сам Лесник от злости то скулил, то рычал.
- Эта тварь опаздывала на фитнес… Прикинь, на фитнес! Уже загорелся красный, а она решила проскочить! Да ее за это… на ремни порезать мало! Фитнес ей дороже!
Снова раздался выстрел.
- Скажи, тебе легче станет, если ты порежешь ее? – выдавал доктор в трубку один аргумент за другим. - Она страдает сейчас, она в шоке, трясется от страха, у нее адреналин зашкаливает… Когда ты ее порежешь, она ничего чувствовать не будет, она не оценит твоей трагедии. Ты ничего не добьешься!
- Молчать! – рявкнул Лесник, видимо, заложникам. – Да, не повезло!.. До этого не везло мне, теперь вам! Это справедливо! Это правильно! Так должно быть! Заткнитесь! Все!
Доктор понимал, что от непоправимого его отделяет всего ничего. Спровоцировать может любая мелочь, пустяк. Посочувствуешь – истолкует, как жалость, попытаешься подбодрить, поддержать – опять же, раздражитель… Но и молчать нельзя, он сейчас податлив, как тесто...
К тому же у заложников на этой стадии может наблюдаться стокгольмский синдром – сочувствие к террористу, их захватившему. Если они узнают, кто истинный виновник произошедшего, что будет с Клименко? Они разорвут их!
Корнилов боялся представить — что творилось в салоне.
- Леня, твой гнев понятен… Я… не знаю, как бы поступил на твоем месте… Но… я на своем, а ты на своем…
- Какое место?! Какое, к лешему, место?! – завизжала трубка. - Я был на своем, когда у меня была семья! Сейчас ее нет, и места у меня нет… Никакого места нет в этой жизни!.. А-а-а…
И снова выстрел. Ни о каком полете речи быть уже не могло. Все должно было завершиться здесь и сейчас. Весы застыли в состоянии зыбкого равновесия, требовалась маленькая последняя гирька, крохотный аргументик, который бы решил все…
- На кладбище-то памятник поставил хоть? - ухватился он за последнюю мысль, не известно, каким образом зарулившую в голову. – Где они похоронены, дочери и жена, там…
Трубка замолчала. Слышалось лишь его свистящее дыхание и отдаленно - приглушенный плач. Глеб осторожно продолжил:
- Кто будет к ним приходить, ты подумал? Они ведь одни там! Ты подумал, как им будет одиноко? Как они себя будут…
- Это ты не трожь! – перебил он Глеба, однако былой уверенности в голосе не чувствовалось. – Это мое, никого не касается. Это…
- Конечно, конечно… Это твое, но понять тебя я могу!
- Это не твое дело… Ты не имеешь…
- Я понимаю, Лень… Но если ты убьешь хоть одного заложника, ты уже никогда… Ни разу…
Трубка молчала. Корнилову оставалось лишь гадать, что происходило в эти минуты в самолете. Гадать и молиться. Другого не дано.
В любой момент мог раздаться взрыв, могли послышаться новые выстрелы. Но вместо них он слушал лишь собственное сердце, которое колотилось везде: в горле, в ушах, висках.
Наконец, Лесник едва слышно произнес:
- Подавайте трап.
Через несколько минут, которые показались Глебу вечностью, подъехал бортовой трап, раздался щелчок, и дверь самолета открылась.