Лиора

Когда я вошёл в заброшенную астрономическую станцию, горячий воздух ещё гудел в чугунных рёбрах старой печи. Буря металась снаружи, укладывая снег в тугие косые полосы, словно кто-то обматывал горы белыми бинтами. Лиора — девчонка с огненной скрипкой и шрамом в форме полумесяца под ключицей — ждала меня в самом куполе.
— Снимай перчатки, — сказала она без обычной насмешки. — Здесь не место лишним оболочкам.
На столе горели три керосиновых лампы. Пламя отражалось в линзах огромного телескопа; он был похож на спящего кита, забытого людьми и звёздами. Лиора протянула мне металлическую коробочку. Внутри лежало лишь несколько зёрнышек иссиня-чёрного мака.
— Все врут, — вновь заговорила она, замечая моё замешательство. — Это не опиум. Это семена сна. Съешь одно, пока я буду играть. Услышав себя, ты перестанешь дрожать не своим страхом, а страхом о страхе.
Я послушно закинул зёрнышко на язык. Оно хрустнуло, выпустив сухую пустынную горечь, как будто во мне проклюнулся невидимый кактус.
Лиора подняла скрипку. Снежный вихрь хлестал по стеклянным стенам, но её первая нота была тише дыхания, и буря тут же отступила куда-то вглубь времени.
— Когда-то, — сказала она между тактами, — здесь встречались мудрецы, чтобы измерять путь комет. Одну комету они всё равно пропустили: она шла не по небу, а по венам. Понимаешь? Ни один телескоп не увидит крови, которая движется через столетия, пока кто-то не задержит дыхание и не вслушается.
Я закрыл глаза. Семя сна развернуло во мне киноленту, но кадры были мои собственные:
я — мальчишка на пристани, пялюсь в оловянную гладь реки;
я — юноша, прячущий первый поцелуй в створке ладони;
я — сорокалетний, смотрю, как на асфальт ложится тень женщины в окне;
а потом — я, которого ещё нет.
— У древних жителей здешних гор было поверье, — продолжала Лиора. — Душа, не справившись с болью, превращалась в прозрачного шакала. Такой шакал выл не на луну, а внутрь себя, пока горло не лопалось. Тогда крик раскалывал камень, и валуны сходили лавиной. Люди боялись не лавин, а самого воя: если услышу — тоже стану стеклянным.
Она провела смычком, и я ясно увидел: стеклянный шакал бежит по склону, внутри его ребер звенят осколки. Но вдруг животное замирает, пьёт из ручья, и вода окрашивается в тёплый золотистый цвет. Стекло мутнеет, становится плотью. Лавина не сходит.
Я понял: боль можно поить, не отгонять. Дай ей воды — и она перестанет быть крохотным осколком в печени, станет рекой, по которой можно плыть.
— Вот это и есть, — шепнула Лиора, — миг совпадения. Сверху — бесконечный свод, снизу — снег, а между ними — ничейная точка, где всё соединено. Страшно лишь шагнуть в неё, потому что там не за что держаться.
Музыка прекратилась. Наступила тишина, в которой было слышно наше дыхание.
— Тысячу лет назад, — нарушил я молчание, — я дал понять кому-то, что спасу его. Но когда огонь поднялся выше колен, я отвернулся, убедив себя: «я всего лишь свидетель». С тех пор любой треск дров напоминает мне тот крик.
Лиора опустила смычок.
— Ты думал, что свидетелю не положено гореть? Ошибся. В тот вечер огонь вошёл в тебя, и теперь ты ищешь воду, чтобы хоть чуть-чуть остудить пепел. Семя сна лишь укажет источник, но пить придётся самому.
— Где он?
Она взяла мою ладонь, прижала к своей груди, там, где кожа чуть холоднее.
— У каждого — под самой раной. Раздвинь страх — и обнаружишь колодец.
Я почувствовал медленный, уверенный стук её сердца; ритм был неравен моему, но оба биения складывались в третий, общий — словно два луча создавали новую траекторию.
— Играй, — попросил я.
— Луна уже вышла, — ответила она, — и телескоп просит взгляда. Я покажу тебе то, что древние назвали «молоко минотавра».
Мы направили объектив в небо. Там, где я ожидал звёздный млечный путь, обнаружился густой облачный разрыв.
— Всё видишь? — спросила Лиора. — Это тоже страх. Пропасть между галактиками. Но если смотреть долго, она перестаёт быть дырой: в темноте начинается движение, как в твоих венах. Пустота всегда населена тем, что ещё не успело родиться.
Меня тряхнуло: я вдруг узнал этот зев бездны. Он жил во мне, и я тщился замазать его словами, делами, разговорами. Но бездна — не рана, а матка. Боюсь её — значит, боюсь появиться на свет.
И тут произошло странное: время не замедлилось и не остановилось, а вовсе исчезло. Я не мог сказать, кто я — мальчик с пристани, мужчина в разлуке или будущий старик. Всё, чем я был, стекло в один упругий узел, похожий на пульс вселенной.
Лиора это почувствовала.
— Не держись за меня, — прошептала она. — Там, где ты сейчас, нет ни меня, ни печи, ни боли. Есть кузница, где страх переплавляют во все, что угодно. Не отворачивайся: искры не обожгут.
Я словно стоял посреди кузницы, а вокруг из железа как из глины вылепляли образы: мой страх о страхе превратился в прозрачное кольцо. Я протянул руку — и кольцо легло на пальцы. Потом растаяло: металл стал водой.
Когда я вернулся к звёздной реальности, Лиора уже сидела на полу, прислонив скрипку к коленям.
— Всё? — спросил я.
— Нет, — ответила она. — Мы просто немного устали.
Я вспомнил про семя сна. Горечь теперь отдавала тонкой сладостью, словно кактус в моей груди расцвёл ночным пурпуром.
— Я хочу сделать тебе подарок, — сказал я и снял перчатку. На запястье белел тонкий след рубца — память о давнем ожоге. Я приложил свой шрам к её полумесяцу под ключицей.
— Пусть они встретятся, — прошептал я. — Может, им станет не так одиноко.
Лиора закрыла глаза. Скрипка на секунду ожила — короткий аккорд, будто птица встрепенулась во сне. И снова тишина.
— Мы похожи на две половины разломленного горного кристалла, — проговорила она. — Каждый светится сам по себе, но настоящая радуга появляется только в месте соединения.
Я кивнул.
— А если кристалл будет расколот снова?
— Будем собирать осколки. Страшно?
— Уже нет так, как было. Но страх всё ещё здесь.
Снаружи ветер неожиданно стих. Снежные бинты на склонах разошлись, оголяя тёмные ребра гор. Через отверстие в куполе в комнату упала ранняя звезда — яркая, зимняя, первая из тех, что рождаются до рассвета.
— Смотри, — сказала Лиора, — стеклянный шакал нашёл воду и теперь поёт, но не воет.
Я прислушался. В дальних туннелях ветра действительно звучало что-то похожее на вольную песню.
Мы обнялись — без страсти, без намерения обладать друг другом, — просто чтобы убедиться: мы оба тёплые, земные. Шрам к шраму, пульс к пульсу. И в этом касании было достаточно света, чтобы усталый телескоп увидел всё, даже то, что ходит не по небу, а по крови.
В лампах закончился керосин; фитиль вспыхнул и погас, оставив после себя запах горелого льна. Но света звезд хватало, чтобы различить главные линии: очертания купола, золото смычка, наш пар, поднимающийся к стеклянному потолку.
— Утром мы спустимся в долину, — тихо сказал я. — Я не обещаю, что не испугаюсь вновь, но если захочешь, я поделюсь водой.
— А я — музыкой, — ответила Лиора. — Чтобы у страха всегда была мелодия выхода.
Мы сидели до рассвета, пока первые солнечные лучи не осветили горы, и мы знали: ночь не ушла навсегда, но в ней отныне есть проход, выложенный звуком, дыханием и прозрачной водой, которая рождается из тех точек, где страх и боль соприкасаются — и неожиданно растворяются в чистом, необъяснимом бытии.