Современники о Николае Рубцове. Виктор Захарченко

Виктор Иванович Захарченко родился 16 мая 1958 г. в с. Суерка Упоровского района Тюменской области. В 1980 г. окончил Тюменский государственный университет. Автор нескольких книг поэзии. Член Союза писателей России с 1997 г. Жил в Тюмени. Ушёл из жизни 1 ноября 2020 года.

Статья замечательного тюменского поэта Виктора Захарченко: «Давненько уже написал о Николае Рубцове. Но особенность таких трудов - они практически не стареют».

«Я СЛЫШУ ПЕЧАЛЬНЫЕ ЗВУКИ,
КОТОРЫХ НЕ СЛЫШИТ НИКТО…»

Имя поэта Николая Рубцова не нуждается в представлении: стихи его вошли в школьные хрестоматии. Другое дело – сам поэт, сведения о котором самые туманные, несмотря на то, что многие его товарищи еще живы и более того – являются людьми активно пишущими.
Но, может, и не стоит судить о Рубцове по воспоминаниям – гораздо точнее представления о поэте, исходящие из того, что написано им самим. Попытаемся довериться слову, возможно, мы увидим хотя бы контуры, туманные очертания того человека, который носил это великое имя. В своей работе я буду опираться на письма Николая Рубцова, представляющие собой явления на редкость поэтические, позволяющие глубже и точнее понять своеобразие его лирического мира, а также мира его души.
Что поражает в облике поэта? Первое – это то, что в век свирепого атеизма Рубцов был человеком мистическим. Мистика, или чувство, что за миром материальным, видимым, всегда присутствует тайна, нечто не подвластное человеческому разуму, пронизывает не только его стихи, но и все его существование. Он ничего не придумывал, да и придумывать такое о себе в те годы было не только не модным, но и опасным. Мне кажется, что чувство мистического в Рубцове не воспринималось серьезно даже ближайшими друзьями, по преимуществу людьми рациональными, трезво мыслящими и вполне земными. Рубцов же был иррационален. Вот отрывок из его письма от 25.09.64 г. поэту Александру Яшину:
«Километров за шесть отсюда есть огромное, на десятки километров во все стороны, унылое, но ягодное болото. Собирал клюкву. Ходил туда до тех пор, пока не увидел там змею, которая на меня ужасно прошипела. Я понял это, как предупреждение. Мол, довольно! И больше за клюквой не пойду. Да и птицы в последний раз на болоте кружились надо мной какие-то зловещие, большие, кружились очень низко над моей одинокой головой и что-то кричали».
Мир переполнен знаками судьбы, но понять их можно только внутренним чувством, ощутить пусть как неясное, но пронизывающее насквозь предчувствие. Предчувствие, которому верится больше, чем доводам разума.
Из мистических ощущений проистекает тяга Рубцова к «старинным настроениям». Поэт культивирует в себе чувственное начало, без истинного чувства не может быть, в его понимании, истинного стиха. Вот как пишет он об этом в письме Александру Яшину от 3.11.64 года:
«Только я вот в чем убежден, Александр Яковлевич, (разрешите мне поделиться своим, может быть, нелепым убеждением): поэзия не от нас зависит, а мы зависим от нее. Не будь у человека старинных настроений, не будет у него в стихах и старинных слов, вернее, старинных поэтических форм. Главное, чтоб за любыми формами стояло подлинное настроение, переживание, которое, собственно, и создает, независимо от нас, форму. А значит, еще главное – богатство переживаний, настроений (что опять от нас не зависит), дабы не было бедности, застоя интонаций, форм…»
Мысль эта: «поэзия не от нас зависит, а мы зависим от нее» – древнейшая, оформленная еще в античные времена, где символом поэтического вдохновения являлся крылатый конь Пегас. Вдохновение капризно, случайно, мимолетно и не подчиняется человеку. Оно даже не приходит, а нисходит. И только страстная жизнь, «старинные настроения», способствуют такому состоянию человека, когда причины, препятствующие его появлению, сводятся до минимума. Но даже и тогда появление его не гарантировано, и можно ждать волшебные минуты бесконечно долго.
В годы, когда поэзия смещалась в сторону рационального поиска, когда работа над формой стала довлеть над работой над содержанием, привнося в лирику механицизм и яркость, рубцовские мистицизм и чувственность не вписывались в общий строй. С каким трудом ему удавалось напечатать те самые стихи, что сегодня входят в антологию русской поэзии! Но при всей своей мягкости, незащищенности, при всей неприспособленности к литературным реалиям поэта не покидает твердая уверенность в правоте своего взгляда на творчество. В письме Яшину от 22.08. 64г. Николай Рубцов пишет:
«Вообще-то, «Вологодский комсомолец» газета унылая. Печатает удивительно неуклюжие, пустяковые, «современные» местные стихи. Уж сколько раз твердили миру, что мы молотобойцы, градостроители и т.п., и все твердят, твердят! А где лиризм, естественность, звучность? Иначе, где поэзия? Да еще многие из пишущих со своим легкомысленным представлением об этом деле носятся, как курица с яйцом! Впрочем, это сейчас широко распространено на Руси».
Поэт здесь явно противопоставляет свое творчество, свое понимание поэзии, на которое, видимо, ему постоянно указывают как на устаревшее, несовременное, представлениям, господствующим в официально признанной советской лирике, для которой доминирующей являлась функция иллюстративная – быть образным воплощением, наглядным комментарием к господствующим идеологическим схемам. Рубцов же выдвигает на первое лиризм, естественность и звучность.
Лиризм есть способность поэта поведать читателю о своем уникальном внутреннем мире, о своих эмоциях, чувствах, о том, как по-особому преломляется действительность, проходя через призму его души. С этим связаны у Рубцова требования естественности для поэзии.
Самое печальное в советской лирике – это предсказуемость эмоции, заданность того, что должен сказать поэт. Лирический герой заранее обозначен, его реакция на происходящее не должна выходить за пределы установленного, поэтому, вольно-невольно соглашаясь с этим, поэзия перемещалась в сферу формальных поисков – не что сказать, а как сказать.
Заданность и предсказуемость – явления не обязательно директивные. Никто не собирал поэтов в парткомах и не говорил им, о чем писать. В какой-то мере эти явления психологические. Поэт должен прорваться к самому себе, к своему естеству, не только через идеологические преграды, но и через преграды эстетические: освободиться от обаяния кумиров так же трудно, как уйти из обжитого, ухоженного, удобного места на пустырь, чтоб там построить свой дом.
В какой-то мере эти явления и морально-нравственные. Писать не то, что покупается, на что имеется спрос, а то, что исходит из твоей души и требует, чтобы утвердиться, гражданского мужества, готовности к лишениям и страданиям. Остаться самим собой не так-то просто, как и не просто стать самим собой.
Николай Рубцов с его навыками версификации и чувством слова мог безбедно существовать, работая в газете, публикуясь в журналах и альманахах. Поэты в те годы имели почет и заработок. Но Рубцов предпочитает скитаться, жить в деревне, ютясь в развалюхах, но писать из себя и от себя. Мистическое чувство собственной правоты не покидает его в самые тяжелые минуты:
«Здесь за полтора месяца написал около сорока стихотворений. В основном, о природе, есть и плохие, и есть вроде ничего. Но писал по-другому, как мне кажется. Предпочитал использовать слова только духовного, эмоционально-образного содержания, которые звучали до нас сотни лет и столько же будут жить после нас. По-моему, совсем не обязательно в лирике употреблять современные слова. Современное слово «трактор», например, через десяток-другой лет может звучать уже архаично, как преходящая обыденность». ( Из письма А.Я. Яшину от 22.08.64г.)
Третье качество поэзии, которое выделяет Николай Рубцов,– это звучность. Стихи должны звучать. Впечатление от стихов основывается не только на смысловой стороне их, но и на звучании. Музыка стиха не менее важна, чем образы. Слова должны быть созвучны. Об этом очень хорошо пишет другой русский поэт Сергей Есенин в письме Р.В. Иванову-Разумнику в мае 1921 года:
«Ведь стихи есть определенный вид словесной формы, где при лирическом, эпическом или изобретательном выявлении себя художник делает звуковое притяжение одного слова к другому, то есть слова входят в одну и ту же произносительную орбиту или более-менее близкую».
Стихи Николая Рубцова звучат естественно, просто, но в этой простоте и естественности чувствуется высочайшее мастерство сопрягать слова. Удивителен и синтаксис рубцовских стихотворений: он как бы поднимает в воздух, дает ощущение полета, наполняет душу восторгом. Это синтаксис распрямляющий, синтаксис стремительного скольжения с неожиданными поворотами и остановками.
Рубцов много писал о природе. Он любил ее, но не абстрактно, а избирательно, не природу вообще, а конкретные ее явления. Как преображается обычная земная жизнь в его восприятии, как материя начинает дышать и чувствовать!
«Ну, до чего жаль, что в лесу опять нет рыжиков! Недавно так обиделся на это, что даже написал стихотворение о том, как много бывает грибов: в общем, не смог обойтись без того, чтоб не приукрасить свою лесную жизнь. Иначе было бы скучно. Ужасно люблю собирать грибы, особенно рыжики! Когда их много, рыжиков, они так и заманивают в лес! Я беспрерывно вижу их во сне и просто так, перед глазами: мерещатся.
Ягод в лесу нынче полно. Но я больше люблю смотреть на них. Собирать с удовольствием могу только ягоды, которые быстро прибывают в ведре или корзине. Ну, есть такие: брусника, клюква, смородина.
Вы знаете, в собирании земляники и малины мне все чудится что-то сиротское, старинное, особенно милое и грустное, даже горестное. В одной старинной песне так и поется: «Послали меня за малиной…» (Из письма А.Я. Яшину от 22.08.64г.)
У Николая Рубцова было важнейшее для творчества качество – внутренняя свобода. Умение откровенно писать о себе, не разоблачаясь до нижнего белья, умение свободно чувствовать, умение искренне радоваться самым обычным вещам – творить поэзию из жизни.
Но самое главное в том, что Рубцов был русским поэтом, не советским, а именно русским. Он вышел из рамок, вернее, не вошел в рамки эпохи, нивелирующей все национальное, и встал рядом с Лермонтовым, Тютчевым, Фетом. Именно это было самым поразительным, неожиданным для нас, его современников, представляющих новую историческую общность – советский народ. На фоне нового Вавилона так пронзительно величавы в его стихах образы северной Руси с ее разрушенными церквями, с пустеющими деревнями, с добрыми и молчаливыми стариками. Образы эти пробудили в нас дремавшее чувство национального самоуважения, заставили почувствовать корневую систему народа, уходящую в прошлые столетия.
Рубцов не просто внешне, декларативно национален, он не оперирует опереточной бутафорией, он национален внутренне – через слово и мистическое восприятие. Он национален потому, что крепкими узами связан с родной землей – Вологодчиной, для него она – центр мира, куда ведут все пути и дороги. Именно через Вологодчину, сохранившую в себе черты древней жизни, облик русского края, представляется Рубцову Россия – его тайная любовь. Но истинное чувство не спрячешь: этой любовью пропитана каждая его строчка, каждое слово, о чем бы ни писал поэт. Недаром он восклицает:
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
Что еще поражает в Николае Рубцове? Удивительная беззащитность, неумение решать практические дела, неумение устроиться в жизни. Его поэтическую судьбу решают люди, которые в поэзии не понимают и сотой доли того, что понимает Рубцов. Он же не протестует, не возмущается, а жалуется, робко просит. Вот его письмо Николаю Николаевичу Сидоренко – руководителю семинара, в котором в литинституте занимался поэт:
«Я получил письмо из Архангельска. Стихи «Русский огонек», «По холмам задремавшим» и еще многие стихи, которые дали бы лицо книжке, мне предлагают обязательно убрать из рукописи. Даже стихотворение «В горнице моей светло» почему-то выбрасывают. Жаль. Но что делать? Останутся в книжке стихи мои самые давние, мной самим давно позабытые. Хорошо, что оставили стихотворение «Тихая моя родина».
По такому же поводу Николай Рубцов пишет Валентину Ермакову 31.07.70г.:
«Подумал над новым названием для книжки, но ничего путного пока что в этом смысле не нашел. Привык к своему прежнему названию. Дело в том, что в названии «Зеленые цветы» есть определенный смысл, и он более-менее определен в стихотворении «Зеленые цветы», вошедшем в рукопись. Зеленых цветов не бывает, но я их ищу. Может, ты договоришься все-таки с Д.А. (Дмитрий Артемьевич Смирнов – заведующий редакцией поэзии издательства «Советская Россия») оставить название прежним? Ничего ведь в нем плохого или страшного нет».
Что тут еще скажешь? Остается только повторить слова Николая Рубцова:
«Беда, конечно, в том, что очень уж немногие могут иметь в этом деле действительно свое, действительно толковое мнение!»
В письмах его нет ни желчи, ни злости – поражает редкостное смирение, с каким переносит поэт испытания судьбы. Подобное возможно при условии осознания значимости своего творчества, несуетности мыслей, отрешенности от сиюминутного успеха. Рубцов не делал карьеру поэта, он был им, и это определяло все, происходящее в его жизни. Отрешиться от соблазнов легкого пути, посвятить себя служению поэзии – не так просто. Это значит – во многом забыть себя.
Но и в этом-то забвении и родился удивительный русский талант, звучащий восторженно трагически, распахивающий душу навстречу необъятному зовущему пространству, талант, пораженный, очарованный красотой грозного и прекрасного бытия.
Говоря о мистическом чувстве Рубцова, о его беззащитности, неумении решать практические дела, неприспособленности к жизни, можно объединить все это одним словом – детскость. Откройте его стихи, и вы увидите нетронутое, поистине младенческое отношение к миру: восторг, восхищение и одновременно с этим какой-то внезапный испуг, острое провидческое предчувствие беды. Наитие – внутреннее чувство, которому младенческие культуры доверяли больше, чем разуму, открывает поэту новые грани предметов, позволяет прозревать эпохи, ощущая их как единую русскую судьбу: «Взбегу на холм и упаду в траву, И древностью повеет вдруг из дола!»
Воспоминания о Рубцове-человеке и Я поэта, с которым мы встречаемся в стихах и письмах, не только не совпадают, но и часто взаимоисключаются. Где же настоящий Рубцов? Или во внешних проявлениях: резкости, неуравновешенности, мрачности – или в своих стихах и письмах: легкий, незлобивый, по-детски открытый и беззащитный?
Миф о поэте будет, конечно, создан, по большому счету, несоединимого в жизни нет. Но тут важно другое: есть ли потребность в мифе? Биография Рубцова немифологическая, его стихи не нуждаются в привязке к фактам жизни поэта, не проецируются за пределы поэзии, как стихи Блока, Маяковского, Есенина, не обрастают комментариями, потому что жизнь Николая Михайловича Рубцова и творчество Николая Рубцова – это два параллельных мира. Что-то подобное было у Тютчева, хотя и по другим причинам.
====
Фото
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Иванович. Автор нескольких книг поэзии. Член Союза писателей России с 1997 г.