Соль на ране февраля

Февраль кровит, и наст — как бытовая соль,
рассыпанная в спешке по паркету
проспектов, где зима, утрачивая роль
хозяйки, призывает к ответу
не дух, но хрящ. Пейзаж остервенел.
Пространство, сжавшись до размеров спички,
горит в руках, и угольный пробел
ворон на ветках — лишь дурные привычки
глазного дна. Здесь воздух густ и сперт,
как в трюме, где закончились припасы,
и время, словно залежалый торт,
черствеет, не меняя бурой массы.

Над крышами, где жесть звенит, как щит,
срываясь в фальцет от северного ветра,
эпоха, поперхнувшись, замолчит,
не требуя ни гимна, ни мольбы, ни метра.
Мы здесь одни. И соль на ране дня
не лечит, нет, но консервирует основу.
И если ты не выдумал меня,
то я — лишь повод к будущему слову,
застрявшему в гортани, как кость
от рыбы, съеденной на ужин всухомятку.
Мир плосок, друг. Он — выцветшая трость,
нащупавшая твердую брусчатку.

Смотри в окно: там сумерки кроят
из мокрой марли новые пределы.
Деревья в ряд, как пленники, стоят,
их стволовые клетки онемели
от холода. Но в этом есть резон:
когда озноб колотит атмосферу,
становится отчетливей закон,
который мы принимали на веру.
Не арифметика, но химия тоски:
реакция распада и осадка.
И белые, крахмальные тиски
сжимают горло сладко.