В парижской сырости

Хранить границы строк в холодном созерцанье,
Не помогала ты, и мой удел иной —
Стать мимолётным воплощеньем ожиданья
И прославлять тебя всей пламенной строкой.

В парижской сырости, в туманах предрассветных,
Твой образ с каждою минутою тускнел,
Средь улиц-призраков — бесцветно-незаметных —
Беззвучно таял, словно на рисунке мел.

Порой бродя вдоль чёрных берегов безбрежных,
Где груз волны своей река несёт во мгле,
Я твой румянец вспоминаю безмятежный,
Что ветер тропиков оставил на лице.

Но здесь улыбка та, что искренней казалась,
Живёт в нас памятью, что бережно храним,
И поступь смелая, что с ланью сочеталась,
Скользит лишь тенью по асфальтам городским.

Так оставайся там, в краю немых растений,
Где каплет с пальм густая, золотая лень.
Ты — вне времён, вне наших мелких сожалений,
Живой укор всем нам, истёртая ступень.

А я, склонившись над тетрадью той поблёкшей,
Как раб-невольник у твоих усталых ног,
Трудиться с рифмой буду так меня увлёкшей,
Под балдахином, что сплела природа-Бог.

И знаю: стих бессмертный не написан мною.
Он — в очертаньях шеи, в капельке вина,
Порой застынет на щеке твоей слезою,
Что между мной и красотой порождена.

Довольно этого, ведь слава и забвенье —
Лишь пыль на раме мимолётного виденья.