Сказка о сапожнике Алеше и Московской Искорке 3ч

Годы шли.
Москва хорошела, отстраивалась каменными палатами, и мастерская Алёши на Варварке была известна далеко за пределами города. Сам Алёша возмужал, отпустил небольшую  золотисто-русую бороду, но глаза его оставались всё теми же – добрыми и немного наивными.

Однажды осенним вечером, когда ветер срывал последние листья с деревьев и сердито стучал ставнями, в дверь мастерской постучали. Стук был странным: не властным, не просящим, а каким-то... глухим и тяжёлым, будто стучали не рукой, а деревом.

Алёша открыл дверь. На пороге стоял высокий человек, закутанный в черный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. От него веяло сыростью и холодом, словно из глубокого погреба.

— Ты ли мастер Алексей, что чудеса творит? — голос незнакомца звучал глухо, как из-под земли.У Алеше по спине пробежала дрожь,он даже поежился.

— Я, мил человек. Чем могу служить?

Незнакомец шагнул через порог, и Алёше показалось, что свечи в мастерской на мгновение потускнели. Гость откинул полу плаща, и Алёша отшатнулся. Вместо правой ноги у незнакомца была деревяшка – грубо вытесанный, потемневший от времени протез.

— Я пришёл издалека, — сказал путник. — Там, где я живу, нет солнца, а дороги усыпаны острыми камнями и горячими углями. Моя деревянная нога истёрлась, и каждый шаг причиняет мне нестерпимую боль. Я слышал, ты можешь сделать обувь, которая дарует лёгкость. Сделай мне башмак на эту ногу.

— Но... — растерялся Алёша,рукой потирая лоб.
— На деревяшку? Я шью для живых людей, барин. Дереву не больно.

Незнакомец медленно поднял голову, и под капюшоном Алёша увидел глаза. Они были пустыми, как два колодца, в которых никогда не отражалось небо.

— Ты ошибаешься, мастер. Боль бывает разная.
Моя боль – это память о том, что я потерял. Сшей мне башмак, который заставит меня забыть. Который сделает эту деревяшку живой ногой, хотя бы на время. Срок тебе – до полуночи следующего дня, когда луна скроется за тучами. Не справишься – я заберу твой дар, твои золотые руки, и ты до конца дней будешь только лапти плести.

С этими словами чёрный человек положил на верстак мешочек. В нём что-то сухо загремело. Гость развернулся и вышел, растворившись в осенней темноте, как дым.

Алёша развязал мешочек. Там лежали не золотые монеты, а горсть чёрных, холодных камней, похожих на застывшие слезы.

Впервые в жизни Алёше стало по-настоящему страшно. Это был не каприз купца, не приказ князя. Это было что-то тёмное, древнее.

— Дедушка! — в отчаянии позвал он, бросаясь к печке.

Но Домовой не вышел. За печкой было тихо. Только старый сверчок испуганно молчал. Алёша понял: это испытание только для него. Тёмные силы московский хранитель не жаловал и боялся их.

Алёша взял в руки деревянный протез гостя, который тот оставил для мерки. Дерево было холодным и мёртвым. Как сделать его живым? Как заставить забыть боль, которой нет в теле?

Он пробовал кроить из самой мягкой кожи – она рвалась на грубом дереве. Он пробовал подбивать подошву самым упругим войлоком – башмак получался неуклюжим и тяжёлым. Молоток валился из рук, шило кололо пальцы до крови.

Наступил вечер следующего дня. За окном выла буря. До полуночи оставалось всего ничего. Алёша сидел перед пустым верстаком, уронив голову на руки. Он проиграл. Его дар исчезнет.

И тут он вспомнил слова Домового, сказанные много лет назад: "Сердцем слушай!". А ещё он вспомнил глаза незнакомца – пустые колодцы боли.

"Он хочет забыть... Он хочет, чтобы мёртвое стало живым..." – думал Алёша.

Он встал. Он не будет шить из кожи. Он не будет использовать войлок.

Алёша взял кусок старой, прочной дубовой коры, которую хранил для растопки. "Дерево к дереву", — подумал он. Он начал вырезать из коры форму башмака, стараясь повторить каждый изгиб деревянной ноги.

Потом он взял свои инструменты. Но не для того, чтобы шить. Он начал резать по коре. Он вырезал на будущем башмаке узоры – не цветы и не птиц. Он вырезал то, что видел каждый день в своей любимой Москве: купола церквей, изгибы Москвы-реки, весёлые ярмарки, лица смеющихся детей, добрые морщины дядьки Кузьмы. Он вкладывал в каждый резец свою память о тепле, о жизни, о радости.

Он работал исступлённо, не замечая времени. Стружки летели во все стороны. Его руки, казалось, жили своей жизнью. Он отдавал этому куску коры всё тепло, которое было в его собственном сердце.

Когда часы на Спасской башне начали бить полночь, последний штрих был сделан. На верстаке стоял не башмак, а настоящее произведение искусства, вырезанное из дерева, но словно дышащее жизнью города.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Чёрный Человек.

— Время вышло, мастер.

Алёша молча протянул ему резной деревянный башмак.

Незнакомец взял его в руки. Долго смотрел, водя холодным пальцем по вырезанным узорам. Потом медленно надел его на свою деревянную ногу. Башмак сел как влитой.

И тут произошло чудо. Грубое, мёртвое дерево протеза под резным башмаком вдруг начало светлеть. По нему побежали живые прожилки, словно сок в весенней берёзе.

Чёрный Человек сделал шаг. Стук был уже не глухим, а звонким, упругим, почти живым. Он сделал ещё шаг, другой. Его плечи, до этого опущенные под тяжестью невидимого груза, распрямились.

Он подошёл к Алёше и откинул капюшон. Глаза его больше не были пустыми. В них, где-то очень глубоко, затеплился слабый, далёкий огонёк – как отражение свечи в глубоком колодце.

— Ты сделал больше, чем я просил, мастер, — сказал он, и голос его теперь звучал не как из-под земли, а как шум ветра в кронах деревьев. — Ты не заставил меня забыть. Ты дал мне новую память. Память о жизни.

Он положил руку Алёше на плечо. Рука была холодной, но уже не ледяной.

— Твой дар отныне станет ещё сильнее. Ибо ты умеешь врачевать не только ноги, но и души.

Чёрный Человек повернулся и вышел в ночь. Буря за окном стихла. На небе, в разрыве туч, показалась яркая луна.Именно в полнолуние многие темные силы приобретают особую мощь.

Алёша без сил опустился на табурет.В груди глухо стучало сердце и было только одно желание:поскорее забыть Черного Человека.

За печкой послышался шорох, деликатное покашливание, и оттуда высунулась седая борода Домового. Он посмотрел на Алёшу с нескрываемым сочувствием и еще большим  уважением.

— Ну, мастер... — только и сказал он. — Я бы так не смог. Твоя взяла. Силён ты стал, Алексей. Настоящий московский мастер.

С той ночи Алёша стал работать иначе. Он по-прежнему шил прекрасную обувь, но теперь к нему часто приходили люди не за модой, а со своей бедой. Кому-то башмачки помогали найти верную дорогу в жизни, кому-то сапоги придавали смелости в трудном деле. И никто не знал, что секрет был не в волшебстве Домового, а в той великой силе сострадания и любви к жизни, которую мастер вкладывал в каждый свой стежок, пройдя испытание самой Тьмой.(февраль2026)