Полуночный разговор с тенью Данте

Тень приходит без стука, как вор или как налог,
с профилем, вырезанным из черствого горного страха.
Я говорю ей: «Присядь. Этот кухонный наш диалог
лишь продолжение бегства, где вместо холщовой рубахи
мы примеряем пространство». Она молчит, и латынь
пахнет не лавром, а гарью кофейных зерен.
«Слушай, Алигьери, шепчу я,  мир до костей остыл,
и твой девятый круг по сравнению с ним  просторен».

Он шевелит губами, в которых застрял гранит
и терпкая засушь изгнанника. Это не звуки, а скрежет
той геометрии, что нас по отдельности всех хранит,
а после  как ржавую проволку, безжалостно режет.
«Там,  говорит он, указывая на пятно на стене,
тоже не было света, но была хотя бы причина
видеть в зрачке Беатриче — спасенье. А в этой стране
только сквозняк и извечная моль гуталина».

Мы курим. Пепел ложится на карту его пустоты.
Я вижу, как складки его капюшона становятся тенью
моих же сомнений. Когда переходишь со временем на «ты»,
оно превращается в пыль или в долгое чтенье
собственных титров. «Послушай, прошу я,  старик,
как там у вас? Всё так же ли ценятся терции?»
Он улыбается криво, и этот внезапный блик
бьет по лицу сильнее, чем сбои в работе сердца.

«Здесь,  отвечает,  не нужен Вергилий. Здесь нужен компас
и умение спать, не снимая пальто в прихожей.
Бог  это просто отсутствие эха, великий пропуск
в тексте, который мы пишем своей же кожей».
Он исчезает, оставив на скатерти влажный след
от чашки, которой не было. В окнах  зима и копоть.
И понимаешь: из ада возврата действительно нет,
потому что ад  это нажитый нами опыт.