Сказка о Сапожнике Алёше и Московской Искорке

Давным-давно, в славном городе Москве, когда на улицах ещё пахло недавним пожаром и свежей сосновой стружкой – ведь город отстраивался заново после нашествия француза – жил-был мальчик по имени Алёшка.

Шёл тогда 1814 год. По булыжным мостовым Варварки стучали копыта лошадей, запряжённых в расписные сани, торговцы в тулупах кричали: «Сбитень горячий! Калачи московские!», а над Кремлём, ещё закопчённым, но гордым, сияли золотые кресты.

Алёша был сиротой и жил в маленькой, полуподвальной мастерской старого сапожника дядьки Кузьмы. Кузьма был ворчлив, но добр, и научил Алёшу главному: «Обувь, Алёшка, она не просто кожу на ноге держит. Она человека по земле носит. Сделаешь с душой – и путь у человека лёгким будет».

Алёша был маленького роста,вихрастый и рыжеволосый, его волосы светились какой то особенной,золотистой рыжиной, и от неухоженности торчали,как лучи солнца, с вечно перепачканным дёгтем носом. Но руки у него были золотые. Он умел так ловко орудовать шилом и дратвой , что самые старые, стоптанные башмаки после его починки выглядели как новые, только что из парижской лавки.

Однажды, в лютый декабрьский мороз, когда окна мастерской покрылись толстым слоем ледяных узоров, к ним зашёл важный гость. Дверь распахнулась, впустив клуб холодного пара, и на пороге возник купец первой гильдии Иван Саввич Толстосумов. Шуба на нём была соболья, шапка бобровая, а лицо красное и сердитое.

— Эй, вы, мастеровые! — прогремел купец. — Завтра в Дворянском собрании дают первый большой бал после войны. Сам генерал-губернатор будет! Мне нужны сапоги. Да не простые, а из красного сафьяна, чтобы скрипели на всю залу и сияли, как кремлёвские купола!

Дядька Кузьма закашлялся:
— Помилуйте, Иван Саввич, батюшка! У меня жар, руки не гнутся. А работы тут на три дня!

— Не знаю ничего! — топнул ногой купец. — Коли к утру сапог не будет, я вашу лавочку по миру пущу, ославлю на всю Москву! А сделаете – золотой империал дам.

Бросил он на верстак отрез дорогой красной кожи и ушёл, только дверь скрипнула.

Загоревал дядька Кузьма, совсем слёг. А Алёша зажег сальную свечу, взял кусок хлеба, погладил старого кота Ваську и сказал:
— Не горюй, дядька. Я попробую.

Всю ночь Алёша кроил, шил и стучал молоточком. Пальцы его кололо, глаза слипались. Кожа была жёсткая, неподатливая. К середине ночи свеча догорела, и в мастерской стало совсем темно, только луна светила в маленькое оконце под потолком.

Алёша выбился из сил. Он уронил голову на руки и заплакал.
— Не успею я... Подведу дядьку Кузьму...

И вдруг он услышал тихий звон, будто маленький колокольчик: дзинь-дон!

Алёша поднял голову. Прямо на верстаке, среди обрезков кожи и инструментов, сидел крошечный человечек. Ростом он был с напёрсток, одет в кафтанчик из синего сукна, а борода у него была седая, длинная, до самых пят. В руках человечек держал крохотный молоточек, который светился тёплым, красноватым светом, как уголёк из печки.

— Ты кто? — прошептал Алёша.

— Я-то? — проскрипел человечек голосом, похожим на скрип старой половицы. — Я московский Домовой, здешний хранитель. Живу за печкой уже триста лет. Видел я, как город горел, вижу, как он строится. И вижу, как ты стараешься, мальчик. Добрая у тебя душа, трудолюбивая. Негоже, чтобы из-за самодура-купца такие мастера пропадали.

Домовой подмигнул и стукнул своим светящимся молоточком по недошитому сапогу.

— Ну-ка, искорка московская, помоги!

От молоточка разлетелись золотые искры. Они не обжигали, а весело заплясали по верстаку, освещая мастерскую лучше любой свечи. И работа закипела! Игла в руках Алёши сама собой запрыгала, дратва ложилась ровными стежками, а кожа стала мягкой, как бархат. Домовой только успевал подавать гвоздики и подбадривать: «А ну, ещё стежок! А ну, подтяни пяточку!»

К первым петухам, когда за окном начала синеть зимняя заря, на верстаке стояла пара сапог. И что это были за сапоги! Красные, как спелая клюква, они сияли так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. А главное – от них исходило удивительное тепло.

Алёша хотел поблагодарить своего помощника, но Домовой лишь хихикнул, подпрыгнул и исчез за печкой, оставив после себя лёгкий запах дымка и печёного хлеба.

Утром в мастерскую ворвался купец Толстосумов.
— Ну что, голодранцы, готовы мои сапоги? Или собирать вам пожитки?

Алёша молча протянул ему красные сапоги.

Купец открыл рот, чтобы выругаться, но так и замер. Он никогда не видел такой красоты. Он надел сапоги, и они пришлись ему точно по ноге, будто он в них родился. И самое удивительное – его вечно мёрзнущие, подагрические ноги вдруг согрелись, а тяжёлое тело стало лёгким, словно пушинка. Купец прошёлся по мастерской, и сапоги издали благородный, музыкальный скрип.

— Вот это да! — только и смог сказать Толстосумов.

Он достал золотой империал, подумал и добавил ещё один – серебряный рубль.
— Спасибо, мастер, — буркнул он Алёше, уже без всякой злобы, и выбежал на улицу, пританцовывая на ходу.

Говорят, на том балу купец Толстосумов плясал мазурку лучше всех молодых офицеров, и все дамы ахали, глядя на его чудесные сапоги.

Дядька Кузьма скоро поправился. На золотую монету они купили лучшей кожи и новых инструментов. Слава о юном мастере Алёше, который шьёт «волшебную» обувь, разнеслась по всей Москве.

Алёша вырос и стал знаменитым башмачником. Но он никогда не зазнавался и всегда помнил, что настоящее мастерство – это не только умелые руки, но и доброе сердце, и немножко московского чуда.

А маленький Домовой так и жил за печкой, иногда помогая Алёше в особо трудных заказах, и каждый вечер Алёша оставлял ему блюдце с молоком и кусочек сладкого
пряника.
*Дратва-просмоленная нитка,использовалась для прошивки обуви
Декабрь 25
*продолжение следует