Межэтажный предел

В этой коробке, обитой фанерой иль цинком,
где кнопка с восьмеркой — как чей-то зрачок застывший,
время сбивается в ком, становясь ворсинкой
на пиджаке пространства. Ты, здесь почивший
или застрявший — неважно; в стальном зажиме
воздух густеет, как гипс на посмертной маске.
Лифт — это судорога, замершая в режиме
вертикального сна, лишенная всякой огласки.

Здесь не «внизу» и не «сверху», а в недрах троса,
в точке, где сталь устает от собственного веса,
возникает вечность — без спроса и без допроса,
как затянувшаяся в середине пьеса.
Стены сдвигаются. Чувствуешь кожей холод
греческой флейты, зажатой в зубах мотора.
Мир за порогом — старый, забытый солод,
здесь же — лишь гул и отсутствие коридора.

Эта пауза — больше, чем просто поломка связи.
Это — хребет, на котором не держится больше тело.
Стой и смотри, как в лифтовой полночной грязи
Бог догорает, не зная себе предела.
Двери не вскроют. Не будет ни лязга, ни крика.
Только безмолвие, пахнущее озоном,
и тишина, многоокая, как улика,
правит твоим персональным, слепым сезоном.