Абдия Сурам. Записи без даты

I. Белая глина Латтара

Когда дни перестают быть днями и становятся ожиданиями — ты либо сдвигаешься, либо выдыхаешься. У меня случилось первое, а потом — отчасти второе. В итоге я оказался в Латтаре.
Город этих свалившихся часов был словно слеплен из старой глины: улицы легко запоминались, потому что у каждой один поворот, и все эти повороты ведут не куда-то, а обратно. Я выбрал его вслепую.
Поселился в доме с проваленным потолком. Хозяин лавки говорил мало, ел в основном варёные листья и не замечал свою левую руку, пока я не напомнил. Спрашивать о прошлом в Латтаре — как предлагать календарь шахматной доске. Здесь у всех лицо без деления на «тогда» и «сейчас».
На пятый день ("пятый" — условно), я нашёл на столе папку. В ней лежала бумажка с надписью:
«Чтобы не стать тем, кто ждёт, — научись быть тем, кто есть».
Запах бумаги почему-то напомнил мне, как в детстве я целый день не мог произнести слово «вчера». В каждом звуке было «когда-нибудь», и язык прилипал к нёбу, словно от вины.

II. Шемур

Про Шемура говорили, что он умер сорок лет назад. Больше никто из умерших сюда не возвращался. Но он сидел в белом дворе у подножия миндального камня, щёлкал носком подошвы по пустой шахматной доске, словно туда всыпался пепел минут и часов.
Он не смотрел на меня — потому что уже традиционно был слеп.
— Наконец-то пришёл, — сказал он. — Но ты же вспоминал меня и раньше.
Он повернул лицо и чуть двинул щекой, как будто именно этим местом считывает присутствие.
Я вдруг почесал ногу — за щиколоткой, где под кожей иногда остается память, не написанная на языке.
— Это там оно живёт, — сказал Шемур. — Ожидание. Под кожей крутится, хочет наружу. Но если высказать — потеряешь течение времени. А если нет — оно свернёт тебя самого.
— Оно?
— Да. Мы называем его Оврак. Оно пахнет небывшим. Питается тем, что ты недождался.
Шемур почесал плечо коротким грязным ногтем. Потом добавил:
— Пока ты чего-то хочешь, ты формируешь себя как удочку. Твоя "будущность" цепляется тебе за губу, и ты плывёшь туда, куда тебе вздумается. А по сути тебя тянут.
Я не понял. Или понял, но как-то по-другому. Поблагодарил. Пошёл обратно — воздух вокруг был как кисель из сна. По спине кто-то полз. Я не обернулся.

III. Повторы

Сначала я думал, что это просто настроение, затем — совпадение, потом — сбой. Я заходил в одно и то же местечко у рынка, и каждый раз стоял тот же мальчик с вязаной сумкой-шаром, продавал одну и ту же соль. Он уже знал, какую монету я достану. И каждую ночь мне снилась та же фраза:
«Ты уже заходил, но не заметил».
Однажды я увидел женщину. Её лицо было моим, но без моих глаз: в ней жило только ожидание как форма. Я посмотрел на ее шею — она была как родинка, плохо снятая.
Словно весь Латтар повторялся, но не абсолютно, а в опечатках: как ксерокопия копии, где ошибки усиливаются.
Вечером мне приснилось: я дитя, пишу своё имя на парте, но каждую букву мне диктует женщина, у которой волосы пахнут кипячёным мёдом.
Наутро я понял: папка на моём столе — не память, а инструкция.
Я пошёл к Шемуру. Он сказал:
— Ты начинаешь гнить из-за надежды. У тебя пульсирует будущее в левой груди. Откажись от него.

IV. Женщина из недо-воплощения

Она сидела у ствола опрокинутого дерева — как будто тень упала, и из неё просела женщина. На её лодыжке — родимое пятно, похожее на письмо, адресованное назад. Она не смотрела на меня, но говорила:
— Я с тобой с тех пор, как ты пожелал иметь свой угол в доме, где никто не кричит. С тех пор я была всем твоим «упокой меня потом». Я каждое твое потом. Я — состояние.
На запястье у неё шрам — ровно под линией жизни, но по росту. А пахла она огнём и грудным молоком.
— А почему ты здесь? – спросил я.
— Потому что ты устал ждать, и я ослабела.
Мне больше ничего не нужно было знать.

V. Дом

Ночью мне приснилось, что я сжигаю платок с выписанными желаниями. Но ткань не горела — вместо этого она скручивалась в дверь. Я вошёл.
Дом был не архитектурой, а телесной формой моего «предполагал»: все мечты, представленные до предела. Я сидел за столом, напротив сидела женщина, у которой были глаза будущей дочери, которой не было. В ней собирались все отпечатки «если бы».
И я был за столом, смотрел на себя, красиво старел, прекрасно говорил.
Потом я понял: пока он существует, я — не я.
Я лёг на пол и начал повторять про себя: «мне нечего хотеть». Сначала это было жгуче, потом — страшно, потом — ровно.
Тогда кресло исчезло. Подоконник почернел. Женщина растворялась, как отражение пара.
Дом стал грузом, потом пылью. Я — снова абдия, без заглавной буквы.

VI. Песчаная игра

В тот вечер, спускаясь с холма выше Мальдонады, я увидел ребёнка. Он сидел, вычерпывая ямку в песке, шепча в неё: «потом, потом, потом…»
Я присел.
Он не смотрел на меня. Только черпал песок и накрывал ладонью, как следящую птицу.
Потом замер. И в ямке ветер всё сровнял. Песок осыпался сам в себя.
Лицо мальчика стало обычным, как взгляд без мысли. Он ушёл, ничего не сказав.
Я остался.

VII. Безвременье

На развороте голой равнины я сел под сломанным дымоходом. Воздух был как тёплая древесина без запаха.
Я не знал, сколько минут прошло. Может, год. Может, одна мысль.
Я больше не чувствовал, что жду чего-то.
Мой голос сказал:
— Я не живу, я… есмь.
И тогда воздух передо мной схлопнулся. Всё стало прозрачным.
Не было ни стула, ни слова, ни даже чувства, что было когда-то чувство.
Я чувствовал: мне не нужно место в мире. Я — положение в не-ожидании.
И тогда всё перестало держать форму.
Но мир не исчез. Он просто лишился кармана, в котором носил меня.