Воспоминания Ветерана рассказ

Эту историю мне поведал ветеран, и я услышал её из первых уст. Это была тайна, которую он хранил в своей душе всю жизнь, но перед лицом вечности решил поделиться ею со мной. Он рассказал всё как было, без прикрас. Это рассказ о великой жертве — о том, как один человек, рискуя всем, может спасти жизни других. И в такие моменты уже не имело значения, были ли это родные, близкие или едва знакомые люди.

22 июня 1941 года. Стояла хорошая летняя погода. Мы сидели дома, всей семьёй, и пили чай. Вдруг в комнату вбежала дочь.
— Папа, на нас напали! — выпалила она.
— На кого напали, дочка? — спросил я, отставляя чашку.
— Немцы! — ответила она, едва переводя дух.
Я встал из-за стола и сделал радио погромче. Из приёмника раздался знакомый голос. Говорил Иосиф Виссарионович Сталин.
«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, — продолжается…»
— Ну всё, пора, — сказал я, решительно отодвинув чашку.
Ко мне подбежали дети.
— Папа, мы тебя любим! Возвращайся с победой! — они заплакали, обнимая меня.
— Ты мой герой, — тихо сказала жена.
Я крепко обнял детей, быстро оделся и вышел на улицу. Недалеко от военкомата уже развернули мобилизационные пункты. Я встал в длинную очередь. В то время, наверное, каждый был патриотом своей страны.
Наконец очередь дошла до меня. Я протянул военный билет.
— Фамилия? — спросил офицер за столом.
Я назвал.
— Товарищ лейтенант, всё серьёзно? — спросил я, заглядывая ему в глаза.
— Очень серьёзно, — коротко ответил он и вернул мне билет.
Я поднял взгляд к небу и увидел летящие самолёты — наши истребители. Красивые, как большие железные птицы. Я и сам в прошлом был лётчиком: работал в совхозе, орошал поля.
— Всё, идите, — сказал мне лейтенант.
— Куда? — переспросил я.
Он молча указал рукой в сторону и отвернулся — кто-то похлопал его по плечу.
Я развернулся и пошёл к стоящей рядом полуторке.
— Серёга! — услышал я знакомый голос. — Серёга!
Я обернулся.
— Андрей! — вскрикнул я и невольно улыбнулся.
Он подбежал, и мы крепко, по-братски, обнялись.
— Ну как ты, брат? — спросил он.
— Живой, — ответил я. — А ты?
— Как видишь. Как твои? Дети?
— Пока всё нормально. А твои?
— А что мои… Уехали на Урал. Мать болеет, следить за ней некому, а отец ведь умер.
— Мои соболезнования, — тихо проговорил я.
— Это жизнь, брат, — вздохнул Андрей. — Каждому отведено столько, сколько суждено.
Подошёл человек со списками, назвал наши фамилии. Мы забрались в кузов. Дорога предстояла долгая.
— Куда едем, парни? — спросил я у соседей.
Никто не знал. Все лишь пожимали плечами.
посмотрел на отцовские часы на руке — единственную память о нём.
«Хоть ты этого не увидишь, отец», — подумал я.
— Ты о чём? — спросил Андрей.
— Да о войне. Отец и так многое повидал…
— Согласен, и мой тоже, — кивнул он.
Лишь надпись на часах напоминала мне об отце: «Иванычу на долгую память. От командира». Он был военным, прошёл не одну войну.

Дорога казалась бесконечной. Мы давно миновали черту города, оставив позади огни Ленинграда. Наш путь лежал к Пушкину, но каждый километр давался с трудом. Усталость окутала нас, и в салоне царила гнетущая тишина, словно мы ехали в никуда.
Я же, погруженный в свои мысли, думал о семье. В руке я сжимал записку, которую дети и жена сунули мне в карман перед самым отъездом. "Дорогой наш папа, мы тебя очень любим. Возвращайся с победой домой. Мы тебя любим и ждем." Слезы навернулись на глаза.
"Серега, ты чего?" – спросил Андрей, заметив мое состояние. Я протянул ему записку. Прочитав, он тоже не смог сдержать слез.
Внезапно машина остановилась. "Приехали!" – раздался голос снаружи. Мы вышли. "Товарищ офицер, все прибыли?" – уточнил я. "Да, солдат," – ответил он. "Стройтесь в две шеренги, я проверю, все ли на месте. Иванов!" – отозвался кто-то рядом. "Петренко!" – ответил Андрей. Он называл мою фамилию, а затем продолжал по списку. "Сейчас идем получать оружие," – объявил он.
Мы подошли к полуразрушенному зданию из красного царского кирпича. Перед нами распахнулись массивные, покосившиеся ворота. "Ну что стоите? Налетай!" – крикнул товарищ сержант. Нам выдали винтовку, патроны и две гранаты.
"Все получили?" – спросил он. "Да," – ответил кто-то. "Зачем отвечаешь за всех?" – спросил я, и в моей груди вырвался смешок. Вслед за мной засмеялись и остальные. "Я патроны не получил," – сказал один парень. "Ничего, там, куда мы едем, они тебе и не понадобятся," – разбавил кто-то, внеся нотку мрачного юмора.
В тот момент я и представить не мог, как печально для меня обернется эта поездка. Не думал, что все сложится именно так. Но об этом вы узнаете в середине моего рассказа.

Мы снова сели в машину и поехали в неизвестность. Казалось, сама дорога везла нас к новой жизни. О войне я слышал только из рассказов отца — в свои тридцать лет я не видел ничего подобного. Но то, что я видел ребенком, навсегда врезалось в память.
В семнадцатом году мы бежали из Санкт-Петербурга. Мне было совсем мало лет. Вернулись мы сюда лишь в двадцать первом, и, увы, бежать тогда удалось не всем. Город взяли в три кольца, и началось страшное. Люди с винтовками врывались в дома, грабили, убивали, насиловали, отнимая всё самое ценное. Те, кто не успел бежать, срывали с себя золото, драгоценности — и швыряли в Неву, лишь бы не досталось мародерам.
Я помню, как пьяные матросы, сломав кованые ворота, ворвались в Зимний дворец. Они выбегали оттуда с золотыми горшками в руках и пили из них вино.
— Вот необразованные дикари, — прошептала бабушка. — Цари в них нужду справляли.
Но нам было не до смеха. Нужно было бежать. Людей убивали прямо на улицах, особенно тех, кто имел высокий социальный статус. На Дворцовой площади валялась огромная гора растерзанных документов. Матросы били прикладами бронзовые царские бюсты, пытаясь изуродовать их так, чтобы нельзя было узнать лиц. По всему городу сносили и топили в Неве вековую символику царской власти. Всё это я видел своими глазами.
В конце Невского проспекта, у Александро-Невской лавры, нас остановил военный.
— Вы куда? — спросил он.
— Мы хотим уехать из города, — ответила бабушка.
— Нельзя. Город закрыт.
молча сняла с шеи золотую цепь с фамильным кулоном и протянула ему. Солдат замер, будто не зная, что сказать, и его взгляд скользнул на бабушкины серьги. Она поняла без слов: сняла их и тоже отдала.
— Туда, — промолвил он, осмотрев нас с ног до головы, и указал в сторону монастыря.
Мы шли сквозь старое кладбище, и я видел, как грабят наш Петербург. Навстречу попался человек, тащивший церковную утварь.
— Что смотришь, малой? — бросил он мне.
Я отвернулся, и мы пошли дальше. Повсюду — сваленные памятники, разграбленные могилы. Люди грабили свой собственный город.
— А что, при царе лучше жили? — крикнул нам в спину какой-то мужчина. — Смотрите, как они жили и как жили мы! Ну что молчите?
В руках он держал жемчужное ожерелье в золотой оправе с огромным рубиновым крестом.
— А на это посмотри! — снова крикнул он, вскидывая руку. В ней, как мне запомнилось, сверкали огромные золотые звезды, усыпанные алмазами.
«Ну да, и правда», — подумал я тогда.
Родителей  у меня, можно сказать, не было. Отец — военный, я его почти не видел. Он воевал за нашу страну, за меня и за свою мать — мою бабушку. Моя мама умерла при родах, и бабушка воспитывала меня одна. Жили мы небогато, никакого статуса не имели. Она работала нянечкой в семье статского советника при его величестве, и отношение к ней было, мягко говоря, неважным. Приходилось терпеть всё, ведь другого выбора не было — она растила меня как сына.
Отец слал письма, где красочно описывал какие-то события, а иногда и войну. Это была страшная война. Он писал, что немцы использовали газовое и химическое оружие, и множество людей остались калеками — парализованными, безногими, безрукими, изуродованными и никому не нужными. После войны они заполнили улицы.
До двадцать первого года в городе царила тишина — там почти не было никого, кроме военных. Лишь в начале 1921-го сюда начали свозить людей из разных городов. Город было не узнать: пустой, как призрак. Раньше он был драгоценным камнем на вершине короны Российской империи

А сейчас он превратился в необработанный, грязный алмаз. Величество города пало, а вместе с ним — и жизни тех, кто когда-то здесь проживал. Тех, кто не смог преодолеть эту грань и остался за чертой. Чертой той жизни, что оборвалась.
Мы вернулись в город летом. Я не помню, как он назывался после революции — был еще ребенком и потому особо ничего не запоминал. Мы приехали на поезде, на Московский вокзал. Повсюду стояли военные, а на станции играл граммофон ту самую песню, что стала гимном революции. Нас всех согнали на Дворцовую площадь, растянули белое полотно и с помощью прожектора начали показывать фильм.

Посмотрите люди!" – голос человека с высокой трибуны гремел над толпой. – "Как жили ваши цари!"
И нам показали разграбленные могилы. Среди них – могила Петра Первого. Огромный, величественный, в красно-зелёном кафтане, с массивным золотым крестом на груди и множеством наград, украшенных алмазами и рубинами. Рядом лежала сабля с огромным алмазом в рукояти. На лице – восковая маска.
А вот Петропавловская крепость. И нам показали могилу Павла Первого: огромная бриллиантовая корона, венки из золота и платины, изобилие ювелирных изделий, золотые короны, книги с золотыми страницами. Я стоял, открыв рот.
А сколько людей погибло на коронации Николая Второго? На этой же площади! Сколько?!" – закричал человек. – "Когда царь, ни о чём не думая, отправился во дворец праздновать, а тысячи людей валялись раздавленными на этой площади! Зачем нам такая власть?!" – кричал он с трибуны. – "Теперь все равны!"
И люди подхватили. Казалось, это было какое-то шоу, и все присутствующие были в нём актёрами. Да, это действительно выглядело как представление.
Нас отпустили. Мы жили на Моховой. Пешком было идти далеко. Мимо проезжал извозчик. Бабушка спросила его: "Не могли бы вы довезти нам сумки?"
"Да," – ответил он. – "Далеко ехать?"
Она назвала адрес. Мы погрузили сумки и поехали.
Много где я ещё не бывал, так как было очень проблематично добираться из-за отсутствия транспорта. Но город стал пустым, таким же, как и моя душа. Всё моё детство прошло в нём, в большом, величественном городе, среди домов-колодцев. Мы играли в прятки, бегали по дворам. Казалось, это не закончится никогда. Но, увы, я ошибался. Революция, как гром среди ясного неба, а теперь ещё и эта война. Неужели мои дети познают, что такое война?
Только я об этом подумал, как машина резко остановилась, раздался оглушительный свист и взрыв.
"Выходим!" – закричал лейтенант.
И мы побежали. "Где мы?" – спросил я.
"Это Петергоф. А дальше куда?"
"Мы должны были добраться в Кронштадт через Финский залив. Но немцы заминировали фарватер. Бежим..."

бежали к старому заброшенному зданию. Рядом находился дом какого-то зажиточного товарища. Об этом я узнал из таблички, висевшей на его стене.
— Всё пронесло, — сказал кто-то из парней.
— Что это было? — спросил я.
— Бомбят город.
Слава богу, машина оказалась цела. Мы сели в неё и поехали мимо большого величественного дворца.
— Петергоф! — крикнул я. — Что это?
— Да это же собор Петра и Павла! — закричал кто-то сзади.
Сразу невольно вспомнился рассказ бабушки. На площади всё так же стояла маленькая часовня, а на втором этаже был детский магазин. Мама ещё в те далёкие времена купила ей там куклу, с которой сейчас играет моя дочь. Игрушек тогда практически не было, да и стоили они немало.
— А тут царь на коне катался, — рассказывала мне мама. — Она сама видела.
— На каком коне? — спросил я.
— На белом, — ответил человек, сидящий рядом.
— Прямо тут?
— Да, — ответил он. — Мимо Ольгиного пруда.
— Ого! — сказал я.
— Да, а это Ольгин пруд, — сказал второй. — Вот видишь дворец на острове?
— Да, — ответил я.
— Тут жила царевна Ольга. По преданию, она уронила кольцо в пруд, и весь пруд откачали. Но кольцо так и не нашли. Однако гласит легенда, что кто-то из рыбаков нашёл кольцо в рыбе.
«Да сказки», — подумал я и принялся рассматривать большой дворец.
— А это что? — спросил я.
— Ты что, не знаешь? — засмеялись надо мной.
— Нет, — ответил я, и мне было совсем не до смеха.
— Да это же дворец Петра Первого.
— А-а-а, — ответил я.
— Там очень красиво.
— А в Пушкине чей дворец? — спросил я.
— А там Екатерины Второй.
«Ничего себе, — подумал я. — Действительно, вот любили роскошь. Теперь будем жить как все».
«Что ты такое говоришь?» — подумал я. Сталин поднял эту страну, построил заводы, университеты, стадионы. А история началась с того, что задолго до войны, да ещё, наверное, в царское время, в Чёрном море затонул корабль. Назывался он «Чёрный принц» и вёз на своём борту двести тонн золота. Он был поднят.
Действительно Сталин был непростой человек. Поскольку наши царские золотые монеты ценились за рубежом, Сталин пошёл на такой обдуманный шаг. Все монеты, которые печатали во времена Первой мировой войны, были далеко не 900-й пробы, так как туда добавляли алюминий, железо. Сталин пошёл на хитрый шаг: он из золота с «Чёрного принца» напечатал монеты царскими штемпелями. Только отличие было в том, что на монетах голова была больше, чем обычно.

Это было сделано для того, чтобы отличать монеты надлежащего качества. Хотя голова на них не сильно отличалась, об этом знал лишь узкий круг людей. В период чеканки царской России было закуплено импортное оборудование для заводов. Остальные монеты поступали в казну. Пожалуй, это единственный период его правления и времена НЭПа, когда выпускались золотые и серебряные монеты, а также торговые слитки. Я говорю о советской эпохе. Впоследствии все это было изъято в государственную казну.
Мы проехали Петергоф – красивый, величественный городок, сохранивший облик царской эпохи: величественный собор, дворцы и неповторимую атмосферу того времени.
Затем мы добрались до города Ораниенбаума. На склоне холма, на перекрестке дорог, нас встретил белоснежный, красивый собор. "Господи, помоги!" – сказал я и перекрестился. Мы доехали до Ораниенбаумского порта. "Ну что, приехали, парни!" – в порту было много моряков, грузившихся на катера и уплывавших в неизвестном направлении. По заливу, словно цветы, виднелись красные флажки. "А что это?" – спросил я. "Это проложен маршрут. Форватор заминирован", – ответил мне человек. Мы погрузились на катер и поплыли в сторону острова Котлин (Кронштадта).
По дороге, между красных флажков, рассыпанных по всему заливу, как алые маки, торчали мины. Катер бросало из стороны в сторону, и все молились, лишь бы не попасть на них. Ведь от нашего катера ничего бы не осталось, да и от нас, наверное, тоже. Мы прибыли в порт, расположенный на берегу Финского залива. Слева от него стояли огромные военные корабли и катера. По рельсам шел паровоз, видимо, везший снаряды и провизию."

Мы расположились в здании неподалеку. Оружие я не выпускал из рук даже во сне. "Зачем нам его выдали?" – подумал я. "Могли бы выдать в Кронштадте", – точно подхватил мой друг Андрей.
Спустя день раздался гудок корабля. Я подскочил: "Что случилось?" "Ничего, спи", – ответил мне товарищ. Так мы провели в учебке долгих четыре месяца.
4 октября мы узнали: "Завтра будет высадка". "Хорошо", – ответил я. Дороже всего для меня была моя семья, и мысли о том, как они там, не давали мне покоя. Лишь письмо от моей семьи согревало мне душу.
Прошел день, даже не прошел, а пролетел, как секундная стрелка часов. Время – 3:45. Мы поднялись и стали грузиться на катера. Внезапно начался обстрел. Два катера, стоящие рядом с нами, вспыхнули, как спички. Раздался оглушительный свист и взрыв. Катера начали тонуть. "Уходим!" – крикнул капитан. Мы отплыли от берега. Раздалась серия взрывов, поднялся смог, загорелась цистерна с топливом. В небо взмыло пламя. Все вокруг осветило – зрелище было незабываемое, но очень страшное. На лице выступил холодный пот.
в пути от Кронштадта до парка Александрия (Петергоф) заняло около получаса. Мы закрепились на левом берегу. И тут начался ад. Нас встретил пулемет. Многие даже не смогли выйти из воды на берег – их тела плавали, как буйки в Финском заливе. Вода окрасилась в красный цвет. Как рассказ из Библии: "И кровь его превратилась в вино".
Я упал. По нам бил пулемет. Кругом валялись трупы. Вдали слышался лай собак. "Все", – сказал я. "Вперед!" – кричал лейтенант, держа в руке пистолет, но его никто не слушал. Все затихло, затихло так, будто ничего и не было. Вдруг раздался крик: "Урааа!" И мы побежали.
Одна из пуль попала лейтенанту в грудь. Стрелял снайпер. Он упал, держа в руке пистолет. "Передай письмо моей жене", – сказал он. Он отдал мне письмо, испачканное кровью. Рукой прикоснулся к моей щеке, и по ней покатились слезы. Последними его словами были: "Теперь все в твоих руках, мой друг. Сержант погиб, все в твоих руках. Передай всем, что я погиб как герой". Его глаза закрылись, а рука упала на песок.
Я взял в руку пистолет. "Парни, все сюда!" – крикнул я. Нас осталось немного – из восьмисот человек всего одиннадцать. Берег был залит кровью, тела плавали, как осколки льда весной. "Боже", – промолвил я. Я махнул рукой, и мы пошли со стороны лодочной станции – небольшого здания из красного кирпича, где находилась спасательная станция. На момент написания рассказа здание используется по назначению.
Я не ошибся. Мы прорвались по правому флангу и подошли к Марли – небольшому дворцу на левом берегу Финского залива, который использовался как музей и музеем остается по сей день. Крыши в нем не было, от слова совсем. Внутри стояло зенитное орудие. Шуметь было нельзя, иначе бы нас заметили. "Тсс. Стоять тут", – прошептал я.
В здании находилось четверо солдат и немецкий офицер. Я подкрался и воткнул нож солдату в горло. Этому немецкому оккупанту. Он захрипел. Я схватил офицера и закричал: "Стоять, или я его убью!" Раздался выстрел. Я услышал лай собак, завязался бой. "Уходите!" – крикнул я. Часть группы ринулась вдоль Финского залива. "Уходите!"

вырвалось у меня снова. Я держал нож у горла немецкого офицера. Те, кто пришел, замерли. Никто не осмелился выстрелить – ни в меня, ни в него. Я не мог подставить спину, а тем более рисковать жизнями парней. У всех них были дети, семьи. А я... Я не мог уйти. Взяв во вторую руку пистолет, я крикнул: "Стреляйте, с****!"
Раздался крик, и ударом ножа в шею я убил офицера, оттолкнув его ногой. Он упал, хрипя, на русскую землю. "Ну что, как тебе русская земелька, тварь?" – бросил я горсть земли ему вслед. "Будешь здесь лежать и гнить!" – закричал я.
Я ждал, пока меня убьют. "Ну что вы стоите? Давайте, стреляйте!" – снова взревел я. Но никто не стрелял. Я положил пистолет на землю, снял черный бушлат и выбросил нож.

Возьмите меня меня!" – выкрикнул я, но они лишь рассмеялись. Слезы навернулись на глаза. "Почему вы смеетесь? Почему?" – я упал на колени.
Ко мне подошел немецкий солдат и грубо толкнул меня ногой в плечо. "Русская шваль", – прорычал он. Я потянулся за пистолетом, но он с силой наступил мне на руку своим сапогом с коваными шипами. "А-а-а-а-а!" – закричал я от боли.
Солдат поднял мой пистолет. Они зашептались. Жестом он приказал: "Забирайте его". Я изучал немецкий в школе, поэтому улавливал обрывки их разговора.
Мы шли мимо величественных дубов, мимо мраморных скульптур, углубляясь в парк. "Ого!" – вырвалось у меня. "Да это же Самсон!" – я узнал знаменитую скульптуру, обложенную мешками с песком. Огромный человек, разрывающий пасть льву. Из книг я помнил, что это символ победы над шведами в Северной войне, которую вел Петр I. Лев олицетворял шведов. "И вас победим, сволочи!" – выкрикнул я. Они снова засмеялись, будто поняли мои слова.
Мы подошли к дворцу. Он полыхал огнем – горел уже второй день. Когда немцы вошли в Петергоф, мирные жители прятались в подвалах дворца. А местный участковый, чье имя я не стану называть, чтобы не позорить его родных, сам поджег этот дворец. Дворец был разграблен и сожжен дотла.
Когда немцы вошли в Петергоф, они открыли подвалы и выпустили людей. Напротив Ольгиного дворца, напротив острова, где сейчас находится Банк Санкт-Петербург, располагался совет старейшин. Войдя в город, немцы повесили огромный плакат: "Кто в течение часа не покинет Петергоф, будет расстрелян". Многие бежали. Те, кто остался – старики и дети – были частично увезены в концлагеря, а часть расстреляна из пулемета вдоль Ольгиного пруда. Вода окрасилась в красный цвет.
Напротив острова, в Храме Петра и Павла, удалось закрепиться двум морякам из нашего подразделения. Они успешно наводили артиллерию на позиции врага. Но их долгое пребывание там не продлилось. Их схватили, вытащили на улицу и повесили за шею на колючей проволоке. Так они провисели до самого освобождения Петергофа. Но это уже совсем другая история. Об этом я напишу в своем следующем рассказе под названием "Живые пойте о нас". Кто знает эту историю, тот поймет, о чем она будет
Ну что, вернемся к моей истории.
Меня привели в царскую конюшню – огромное здание из красного кирпича с гербами Петра I, величественными сводами и дверями. "Заходи", – сказал мне солдат с немецким акцентом и снова толкнул меня в плечо. Хорошо хоть не связали, подумал я.
Меня завели в большую комнату, где сидели три жирных генерала. Сразу вспомнился фильм "Три толстяка" – такая же картина. Кстати, именно в этой конюшне, в этом помещении и за этим столом снимали этот фильм в советское время.
"Ну что с ним делать?" – спросил солдат, обращаясь к генералам. "К стенке", – ответил один по-немецки. Меня раздели и поставили к стене.
"Ну что, русский солдат", – сказал переводчик. "Расскажи нам, какие задачи вы выполняли и куда делась твоя группа.

Я не знаю", – ответил я. Его взгляд скользнул по солдату, стоявшему неподалеку. Внезапно раздался выстрел. Оглушительный грохот заполнил пространство, и я услышал, как гильзы упали на пол.
"Повторяю вопрос", – произнес он. "Где твои друзья?"
"Я не знаю", – повторил я. Он снова посмотрел на солдата. Снова раздался оглушительный хлопок, за которым последовала очередь выстрелов. Гильзы вновь упали у моих ног.
"Ты что, не понял?" – вскричал переводчик, ударив кулаком по столу. Все замерли, ожидая моего ответа.
"Я... не... знаю".
Он взял бутылку, налил вина. Отломил кусок курицы и принялся есть. "Несите", – приказал он. Принесли патефон и поставили его на табуретку. "Включай", – бросил он солдату. Заиграла мелодия – та самая, знаменитая "Катюша".
"Кто ты?" – спросил он.
"Я русский солдат".
"Я спрашиваю в последний раз. Кто ты?"
"Я русский солдат".
Раздался хлетский удар , он пришелся по моему лицу. Кровь хлынула , из носа . Мои губы и лицо было разбито.

Ты что, не понял, русская свинья?" – прозвучало в мой адрес. Я не понимал по-немецки, о чем и сообщил. "Последний раз спрашиваю, солдат!" – раздался очередной хлесткий удар. Я рухнул на пол. Стоял я в рваной белой рубахе, пропитанной кровью. "Я жду ответа, солдат!" – повторил он. "Я же сказал!" – крикнул я. "Я русский солдат!"
Один из солдат остановил граммофон. "Любишь свою родину?" – спросил он меня. "Родина для вас – это там, где хорошо? Или там, где дом?" – ответил я и получил очередной удар по лицу. "Вы только на это и способны?" Они засмеялись. "Вот он, русский дух, я же говорил. Под страхом смерти он над нами смеется", – прозвучало из уст генерала. "Убейте меня, я ничего не скажу!" Тогда генерал что-то сказал немецкому солдату, было не разобрать.
В конюшне, наверное, как и везде, была кузница. Она работала день и ночь. Немцы подковывали лошадей. Огромные, красивые лошади, казалось бы, сошедшие со страниц сказок о богатырях, были тяжеловозами. Они таскали пушки. Он принес из кузницы раскаленное клеймо в виде звезды, генерал кивнул. Один из солдат разорвал на моей груди рубаху. "Давай!" – сказал генерал на корявом русском. Они включили "Катюшу" на граммофоне и принялись выжигать звезды на моей груди. Я потерял сознание. Когда очнулся, они уже все спали, изрядно выпив.
Мне удалось бежать. Я ушел, как и мои товарищи, вдоль Финского залива. По пути меня ранило, ногу разорвало. Но я вышел к своим. Меня направили в госпиталь, где я провел долгих три месяца. Тем временем в Ленинграде уже началась блокада. Был сильный голод и лютый мороз. Всех голубей, крыс и кошек уже съели. Люди варили и ели подошвы, ремни от штанов. Делать было нечего. Те, кто попал к нам из того самого ада, поразили меня своими рассказами. "Там моя семья", – крутились мысли в моей голове. "Моя семья". Эту ночь я не выпускал письмо из рук – то самое, что написали мне жена и дети. Я не спал. Вдалеке, за горизонтом, раздавались раскаты взрывов. Работал наш линкор. Ко мне подошла медсестра. "Пустите меня домой, я вас умоляю!" – замолвил я. "Я не могу вас отпустить. Моя семья, она же умрет!" И слезы полились по моим щекам.

Затра придет врач, я с ним поговорю". Настало утро, я так и не сомкнул глаз. Врач осмотрел меня и сказал: "У вас очень серьезное ранение. Вам рано думать о том, чтобы ходить". "Доктор, отпустите меня домой", – промолвил я. "Там они умирают". И слезы снова полились по моим щекам. "Кто они?" – спросил он. "Дети", – промолвил я. "Хорошо, – сказал он. – Днем приедет машина, но под мою ответственность. Не вздумайте глупить". Я протянул руку доктору. Он взял меня за руку, наклонился к моему уху и прошептал, чтобы никто не услышал: "Два дня. И назад, там же, у Медного всадника, в три часа дня. И он ушел. Время для меня словно остановилось. Я смотрел на стрелку часов, казалось, она замерла. Выйдя в коридор, я увидел, что оставалось еще ровно 50 минут. Пока я спустился, пока поставил костыли, достал папиросу и закурил... Я не курил больше полугода.
"Ну все", – сказал мне человек, проходивший мимо. В руках у него была коробка. "Что, все?" – спросил я. "Поехали", – ответил он.
Мы сели в машину. "Откуда ты?" – спросил он. "Из Ленинграда". "Там вообще ад", – сказал он. "Правда?" – переспросил я. "Правда", – ответил он, глядя на дорогу. "А что за коробка?" – спросил я, глядя на водителя. "А эта?" – кивнул он. "Офицерский паек". "Понял", – сказал я. "Донесешь?" – спросил он. "Это мне?" – "Не мне же", – ответил он. "Ну так что? Помочь?" – промолвил он.
"А то не дойдешь", – ответил он. "Вон там сколько народу. Разорвут тебя с твоим пайком". Мы проехали заставу. На краю стояли зенитные орудия. "Самолет!" – крикнул солдат. Начался обстрел. Немцы кидали зажигательные бомбы, в надежде сжечь город. Повсюду валялись трупы. Грязные, изнеможденные люди с высохшими от голода лицами бродили, как тени, по мрачному, серому городу. Мой взгляд упал на надпись на стене: "При обстреле держитесь правой стороны улицы".
Мы
подъезжаем", – сказал я ему. "Твои-то дома?" – спросил меня водитель. "Не знаю". Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее билось мое сердце. Только бы живы..."

подъехали», – сказал я, и мы остановились. Я открыл дверь подъезда.
«Костыли!» – крикнул мне водитель. Или, поправившись на радостях, добавил: «Кинул он мне»
«Никак нет», – ответил я, глядя на его погоны.
«Ну, бери, чего встал?» – сказал он, держа в руках большую и тяжёлую коробку.
«Коробку?» – переспросил я.
«Костыли!» – сказал он и засмеялся.
Поднимаясь по лестнице, мне навстречу попалась жена Андрея.
«Живой?» – спросил я.
«Живой!» – ответила она и заплакала, обняв меня что есть сил.
«Всё, это конец», – подумал я. «Сейчас скажет, что моих больше нет».
«Ну что, идём?» – спросил водитель. «Мне ехать ещё надо».
Я молча отпустил её и пошёл к двери. Дверь была не заперта. Мы вошли в коридор.
«Кто там?» – крикнула дочь.
«Я», – ответил я. Они с сыном прибежали ко мне, обняли и заплакали.
«Что с вами?» – спросил я. «На вас нет лица… Грязные, рваные, с худыми лицами».
«Папа, мы умираем», – сказали они, и я заплакал.
«А мама?» – спросил я. «Мама где?»
«Мама пошла на Неву. Там сосед ловит рыбу под мостом. Иногда перепадает», – добавил сын.
Водитель поставил коробку на пол и молча ушёл.
«Стой!» – крикнул я ему вслед. «В три?» – спросил я.
«Да», – ответил он. «Через два дня, у Всадника».
Папа, что это?» – спросили дети.
«Это вам, родные мои, там офицерский паёк».
Они запрыгали от счастья.
«Я к маме», – сказал я и пошёл к ней.
То, что я увидел, повергло меня в шок. Замёрзшая улица, посредине – во льду, будто небольшой ручей. Огромная наледь льда, метра полтора. Люди спешно набирали оттуда талую воду. Маленькие дети с санками, бабушки. Мужчин почти не было – все ушли на войну. Но больше всего мне запомнилась маленькая девочка с плюшевым мишкой. Совсем ещё ребёнок, с чумазым лицом. Бабушка вытащила из кармана кусок сухаря и протянула ей.
«На, держи. Только сразу не съедай. Это последний».
Слёзы покатились по моим щекам. Я достал из кармана шоколадку из пайка, отломил половину и протянул ребёнку.
«Спасибо, дядя», – сказала она.
«Пожалуйста», – ответил я.
«Быстро убери в карман!» – крикнула бабушка. «Убери, я сказала! Спасибо большое вам, милый человек».
«Берегите её», – сказал я и ушёл.
Путь мой лежал по пустой набережной, где по краю Невы стояли зенитные орудия. Вдали я увидел свою жену.
«Надежда!» – крикнул я.
Она повернулась и отвернулась обратно.

Наденька!" – крикнул я снова. Она обернулась, а затем бросилась ко мне.
"Сереженька, ты жив?" – голос ее дрожал от слез.
"Да, родная, жив," – ответил я, стараясь говорить уверенно. – "Дома совсем все плохо, да?"
Она кивнула, и слезы снова потекли по ее щекам.
"Все будет хорошо," – сказал я, протягивая ей пакет. – "Я привез вам паек. Крупа, картошка, и много чего еще." В руке у меня был шоколад.
"Нет, ты что! Убери," – она решительно отодвинула мою руку. – "Детям отдай."
"Там еще есть, Надя," – промолвил я.
Мы стояли в тишине, когда над головой раздался гул самолета. Казалось, это конец. Они боялись подлетать к городу из-за зенитных орудий, и мы пошли дальше, ведь бежать я не мог.
Мы вышли на набережную. Один из немецких бомбардировщиков все же решился на маневр.
"Знаешь," – начала жена, – "если кто-то из нас погибнет..."
"Продолжай," – перебил я, чувствуя, как ее голос срывается. Она снова заплакала, так горько, как никогда раньше.
"Что случилось?" – спросил я.
"Давай так," – она продолжила, вытирая слезы. – "Если кого-то из нас убьют, отрежем самый большой кусок мяса и спрячем его под мостом."
"Давай," – ответил я, и сам заплакал.
Раздался оглушительный взрыв, и началась стрельба. Самолет сбили, но он упал на дом, и тот загорелся. Куски лепнины с фасада здания обрушились на мою жену. Ее было не спасти.
"Прости," – прошептал я, – "я обещал. Это все ради детей."
Я достал нож и отрезал заднюю часть ее ног. Спрятал их под мостом, во льду.
Вернувшись домой, дети спросили: "Папа, а где мама?"
"Мама?" – переспросил я, сердце мое сжалось.
"Да," – ответили они.
"Присядьте, дети," – сказал я. – "Ваша мама погибла, дорогие мои."
"А что случилось?" – спросили они, и снова заплакали.
"Подойдите ко мне," – я обнял их. – "Ваша мама умерла как героиня. Гордитесь ею. Она спасла жизни людям. Нам всем."
"А что случилось?" – не унимались они.
"Она попала под обстрел," – сказал я. Дети заплакали еще сильнее. – "Ваша мама отдала свою жизнь, чтобы вы могли жить."
Когда дети немного успокоились, я пошел к жене Андрея.
"Света," – сказал я, – "тут такая ситуация..."
"Дети, ждите здесь."

отошли в сторону, и я рассказал, что случилось. Она заплакала.
«Забери детей, я тебя прошу», — сказал я.
«Хорошо», — ответила она.
«Там, под мостом, я спрятал два огромных куска мяса. Детям ничего не говори. Не берите всё сразу, испортится. И смотри, чтобы никто за тобой не следил. Это ваш шанс выжить».
«Я поняла тебя, Серёжа», — сказала она, положив руку на моё плечо.
Время пролетело в один миг.
История закончилась тем, что Сергея отправили служить в артиллерийский расчёт. При очередном обстреле он погиб. Дети выжили благодаря мясу, которое было спрятано под мостом.
Андрей вернулся домой с войны и рассказал мне эту историю. Историю о том, что иногда нужно пожертвовать самым дорогим, чтобы другие могли жить.
Всё, что вы прочли, помимо истории матери, которая дала детям надежду на жизнь, я написал, основываясь на рассказах других людей — очевидцев тех страшных событий. Все эти истории я услышал из первых уст и объединил в одну, длиной в жизнь.