ГлАнды

armageddonsky.ru
Аарон Армагеддонский

ГлАнды

ЧурчХелло с шилом ну и Чо
Да и еблИщем     кирпичо
Зря сотню метров  виДно  то
Едва забРезЖело   говно оно



Притча о том, как узнают своего

Жил-был на районе пацан. Не просто пацан, а такой, с которым лучше не здороваться. Да и здоровкался он особо — не «здравствуйте», конечно, а что-то среднее между «чур тебя» и «хэллоу, пидор». И шило у него всегда под курткой торчало. Не нож, не ствол — именно шило. Такое, туповатое, бытовое, из гаража. От этого ещё страшнее.

И шёл он по улице, а люди за сто метров чуяли. Не по одежде — одет как все, в тех же кроссовках и худи. Не по татухам — их и не видно было. А по тому, как он пространство занимал. Не шёл, а как бы рассекал. Взгляд не скользил, а утыкался в каждого встречного — не в глаза, а куда-то сквозь, будто насквозь видел.

И все понимали: этот готов. Не то чтобы обязательно пырнёт, но — готов. И в этой готовности была его сила, его правота, его религия. Он был апостолом возможности воткнуть шило в печень. Не факта, а возможности. Это важнее.

Однажды зимой, в шесть утра, он встретил такого же. Тот шёл навстречу, и между ними оставалось метров сто. Они ещё не разглядели друг друга — темнота, снег с дождём. Но уже знали. Уже отпустили куртки, чтобы рука быстрее к шилу шла. Уже перестали дышать носом, перешли на рот.

И когда между ними осталось метров тридцать, первый сказал:

— Чурчхэлло, пидор.

Второй не ответил. Только губы скривил. И первый понял: этот не будет разговаривать. Этот сразу полезет. И в этой молчаливой готовности была какая-то святость. Не та, что в церкви, а другая — грязная, подвальная, но от этого не менее настоящая.

Они сошлись. Не дрались даже. Просто постояли, подышали друг на друга паром. Потом второй сплюнул и пошёл дальше. Первый не стал догонять. Потому что понял: они уже всё друг другу сказали. Всё, что нужно.

А когда рассвет забрезжил — не светлой полоской, а каким-то грязно-ссано-жёлтым пятном сквозь тучи — первый посмотрел на свои руки и понял: он говно. И тот, второй, — тоже говно. И этот рассвет, который должен быть началом чего-то нового, — просто цвет мочи на говне. Чтобы лучше видно было.

И он пошёл дальше. И снова люди расступались за сто метров. Потому что теперь он нёс с собой не просто готовность, а знание. Что он говно. Что все вокруг — говно. И что единственная святость в этом мире — это честность вот этого знания. Никаких иллюзий. Никакого «а вдруг». Просто шило, тьма и утреннее говно, которое светлеет, но не становится чище.

И так он стал пророком своего района. Не потому, что был сильным. А потому, что был честным. До самого дна. До самой сути. До того момента, когда между «здравствуйте» и «чёрт побери» уже нет разницы. Когда «я тебя убью» звучит как «доброе утро». Когда рассвет — не надежда, а просто свет на том, что есть.

И люди боялись его. Но и уважали. Потому что он не врал. Не говорил, что будет хорошо. Не обещал рай. Он просто показывал шило и улыбался. А в улыбке было всё: и «привет», и «прощай», и «я тебя сейчас поимею, и мы оба это знаем».

Так и жил. Пока однажды не встретил того, кто был ещё честнее. Кто даже шила не доставал. Кто просто посмотрел и сказал:

— Да иди ты на х*й, говно.

И он понял, что нашёл учителя. И стал его учеником. И теперь они ходят вдвоём. И за двести метров уже видно. Не их — нет. А то, что они несут с собой. Правду. Грязную, вонючую, но — правду.

А рассветы всё такие же. Жёлтые. На говне. Но теперь они улыбаются, глядя на них. Потому что знают: это не свет нового дня. Это просто стало видно. То, что всегда было. Просто теперь — видно.

И в этом есть своя красота. Как в чирке на параше. Как в синяке под глазом. Как в слове «чурчхэлло», которое значит и «здравствуй», и «умри», и «я здесь», и «тебя уже нет».

Вот и вся притча. Если, конечно, это притча. А не просто рассказ про одного мудака. Но какая разница, правда?


ибонусик


Притча о Шиле и Сотне Метров

Когда-то между репликами и кирпичами завелась новая порода людей. Их не учили в школе, не показывали по телевизору — они выросли сами, как плесень на стыке эпох.

У этих людей была своя геометрия. Они ходили не так — не от точки А к точке Б, а словно разрезали пространство. Тело не двигалось, а плыло, как нож в воде. Их взгляд был особенным: он не встречался с твоим взглядом, а проходил сквозь тебя, упирался во что-то позади, как будто ты был стеклом, а за тобой — что-то действительно интересное.

У них было своё приветствие. Не "здравствуйте", не "привет", даже не грубое "здаров". Это было что-то вроде "чурло". Пол-оберега, пол-плевка. Они говорили это так, что слышалось: "я тебя уже вижу, ты мне уже не нравишься, и у меня есть шило".

Шило — важная деталь. Не нож, не кастет, не пистолет. Шило. Из того же набора, что и домашние тапочки, и вилка, и расчёска. Бытовое. Привычное. Как будто сказать: "да я просто починить пришёл, просто так, между делом, кишки твои поправить".

Этих людей было видно за сто метров. Не по одежде — одежда могла быть любой. Не по татуировкам — их могло не быть. Их было видно по тому, как они несли своё тело. Как будто тело было не их, а временное, взятое напрокат, и его не жалко. Как будто они уже знали, что сегодня или завтра его испортят, так зачем беречь?

Их героизм был особый. Не "спас ребёнка", не "защитил слабого". Их героизм назывался "готов пырнуть шилом в печень". Это была валюта, которой они мерялись. Не деньгами, не знаниями, не связями — готовностью.

"Я готов" — значило больше, чем "у меня есть". "Я готов" значило: я уже мысленно сделал это, я уже представляю, как это будет, я уже выбрал место между рёбрами, я уже знаю, под каким углом войдёт, как застрянет, как ты упадёшь.

И самое страшное — они видели, что ты их видишь. Что ты за сто метров уже понял. И это им нравилось. Это был первый этап их приветствия — твой испуг, твоё ускорение шага, твой взгляд в сторону. Это был их "чурло" — твоя реакция.

А потом наступало утро. Светало. И в этом свете, который должен был всё очистить, всё сделать ясным и простым, ты видел то же самое, только чётче. Не человека, а позицию. Не личность, а принцип. "Говно оно" — это не про содержимое кишечника. Это про суть. Про то, что остаётся, когда отнять всё остальное.

И ты понимал, что это не случайность. Не сбой системы. Это — новая система. Со своими правилами, своими героями, своим языком. Где "чурло" — приветствие. Где шило — аргумент. Где готовность убить — достоинство.

И самое мудрое, что ты мог сделать, — это научиться видеть это за сто метров. Чтобы успеть свернуть. Чтобы успеть стать невидимым. Чтобы успеть понять, что иногда твоё "чур" уже не работает, потому что по ту сторону — уже не человек, а принцип. И с принципом не договоришься. Его можно только обойти.

Так и жили. Одни — с шилом. Другие — с умением видеть за сто метров. И те, и другие знали: где-то там, в тумане, есть они. И есть ты. И между вами — эти самые сто метров. Которые могут стать нулём в любой момент. По желанию того, у кого шило.

А свет утра только подтверждал это знание. Каждый день. Снова и снова.




GlAnds
Churrrchhello with a shiv well and wh;ddaya
Yeah and fuck-w;-seek bricko
In vain a hundred metres beheld a b;ttom that
Barely dawned-br;aks piece-of-shit it