Грань

По мотивам сна. Имена и название города были изменены. Обработал и исправил ошибки ИИ.


Тихий приморский городок Грейпорт. Летом он обычно оживал от шума и суеты, но сейчас, в начале февраля, казался вымершим. Снег валил сплошной стеной, за ночь намело сугробы по колено. Ветер выл в разрывах между покосившимися домишками, завывал в обледенелых рыбацких сетях и меж корпусов заброшенных лодок, намертво вмёрзших в гальку. Дорогу замело, дворники, казалось, давно махнули на всё рукой. В воздухе стояла тяжёлая смесь запахов: соль, гниющие водоросли и странная химическая сладость, будто горелый сахар. Этот запах проникал даже сквозь закрытые окна машины, вызывая лёгкую тошноту.

Снегопад был неестественным. Слишком яростным, слишком внезапным. Словно кто-то включил гигантскую снеговую машину прямо над городом. «Что за чертовщина?» — подумала Кэтрин, всматриваясь в белую пелену. Ничего нормального. Справа, за обочиной, плескалось непривычно бурное, свинцовое море. Слева, словно проступая из тумана, поднимался город. Он казался чужим и одновременно до боли знакомым, будто она прожила в нём всю жизнь. Каждое здание, каждый переулок будоражили память, которой не могло быть. И среди этой снежной стены, как призрачный мираж, вырисовывалось Колесо Обозрения. Огромное, ржавое, с облупившейся краской. «Что за хрень?» — пронеслось в голове. Она никогда не видела его здесь. Да и моря в Грейпорте не было — только река. Город словно подменили.

---

Всё началось с кладбища. Точнее, с того июньского утра, что разрезало жизнь на «до» и «после». Звонок раздался в семь, и на экране горело имя сестры — Глэдис. Кэтрин не удивилась. Она поняла, зачем звонят так рано. Мама лежала в больнице уже двое суток. Сначала просто приступ, но потом её перевели в реанимацию. Звонок в семь утра мог означать только одно. Сердце Кэтрин упало в пятки, в горле встал холодный ком. Она не хотела брать трубку. Пальцы онемели. Продлить эту секунду перед пропастью — хоть на миг. Но она поднесла телефон к уху.

Секунда тишины, а потом — спокойный, опустошённый голос мужа сестры. Голос, из которого ушла вся жизнь.
— Мамы больше нет, — прозвучало в трубке.

И тут же, без паузы, из неё самой вырвалось — сначала как внутренний, оглушительный гул, сливающийся со звоном тишины, а потом прорвалось наружу, в комнату, в это июньское утро, в новую, разорванную жизнь. Пронзительный, животный рёв, который не был словом, а был самой болью, принявшей звук:
— НЕЕЕЕЕЕТ!

---

Она стояла у свежей могилы под палящим солнцем, и мир не просто потускнел — он стал плоским, картонным, липким от фальшивых соболезнований. А потом начались годы, где главной болью была даже не та, первая, дикая агония, а её необратимость. Зияющая дыра в реальности. И навязчивая, сверлящая мысль, что всё это — чудовищная ошибка, долгий дурной сон, из которого вот-вот можно проснуться, услышав мамин голос. Эта мысль глодала тише, но упорнее самой тоски.

Всё, что она делала с тех пор — адская работа до изнеможения, бесконечные переезды, шумные вечеринки, где голова гудела от музыки и чужих голосов, — было одной долгой, отчаянной попыткой убежать. Убежать от пустоты внутри, от того кладбищенского зноя, и главное — от наваждения, что мир стал ненастоящим. Возможно, именно эта ноющая пустота, смешанная с ощущением жизни в чужом спектакле, и привела её сюда. В место, где боль наконец обрела форму. В этот заснеженный Грейпорт с его призрачным колесом.

Колесо крутилось странно — не равномерно, а дёргано, и его оси описывали сложные, волнообразные движения, напоминая извивающуюся змею. Кэтрин достала телефон и сняла короткое видео, пытаясь запечатлеть абсурд происходящего. «Глэдис, Эрика, вы это видите? Я уснула в машине, просыпаюсь, а тут какая-то чертовщина. Где я, вообще?».

Но отправить сообщение не удалось. Связи не было. Ни одного деления. Она пыталась снова и снова, но экран лишь холодно констатировал: «Нет сети». Ощущение полной изоляции, будто её вырвали из привычного мира и бросили в снежную ловушку, стало почти физическим.

Сгущались сумерки, и Колесо теперь казалось зловещим оскалом в темноте. Внезапно зазвонил телефон. Незнакомый номер.

«Ты когда приедешь? Все уже собрались», — услышала она голос. Тембр был Эрикин, его ни с чем не спутать, но… звучал он тонко, пискляво, как у семилетней девочки. Кэтрин похолодела. Её сестра была взрослой, с низковатым, слегка сиплым от сигарет голосом. А это — будто голос из их далёкого детства.

«Эммм, скоро буду. Где вы?» — пробормотала она.
«Дома. Ты же знаешь», — ответила Эрика, и связь оборвалась.

Как по наитию, Кэтрин свернула на узкую, занесённую снегом дорогу. Она никогда здесь не была, но точно знала, куда едет.

На крыльце старого дома её ждала Эрика — маленькая, с огромными испуганными глазами: «Кэтрин, ты где ходишь? Все уже ждут». От неё пахло печеньем и чем-то неуловимо старым, пыльным, словно от бабушкиного сундука.

«А мама?» — тихо спросила Кэтрин, и сердце сжалось от привычной, но вечно новой боли.
«В зале. За своим столом сидит», — прошептала Эрика, прячась за её спину.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, Кэтрин чувствовала, как бешено колотится сердце. В комнате, в кресле, сидела её мать. В той самой позе, из детских воспоминаний. Дыхание перехватило. Пять лет тоски, пять лет молчания в ответ на её вопросы к мирозданию — и вот оно, невозможное, в трёх метрах.

«Мама…» — прошептала Кэтрин, падая на колени. Слёзы текли по щекам. «Мамочка, это ты? Что происходит?»

Мать молча смотрела на неё с той же тёплой, понимающей улыбкой. Но в уголках её карих глаз залегли мелкие морщинки, словно сетью покрывающие знакомое лицо. В этой улыбке было что-то родное, но в то же время неестественно холодное.

«Ты не отсюда, Кэтрин. Я знаю», — тихо произнесла мать. Её голос звучал глуше, чем в памяти.

Разговор потек странно. Кэтрин пыталась объяснить, рассказывала о своём мире, о пустом кресле в гостиной, которое было самым громким укором. Мать слушала молча, кивала, словно уже всё знала. Но в её взгляде было что-то чужое.

«Кто ты? — прошептала Кэтрин, съеживаясь от ужаса. — Ты не моя мама».
«Я — то, что тебе нужно, Кэтрин. То, что ты всегда искала», — и в этих словах был страшный смысл. Да, она искала. Каждый день. Искала спасения от потери.

В комнату вошли Глэдис и Энетол. Но они были гораздо старше, чем должны быть. Глэдис — лет на сорок, с сединой в волосах, Энетол — сутулый мужчина с потухшим взглядом. Эндрю не было.

«Она вернулась», — пробормотала Глэдис без радости, только с усталостью.

Все расселись за столом. Возникла неловкая, натянутая беседа. Глэдис говорила о хозяйственных делах, о старом доме. Энетол кивал, но казался далёким. Эрика молча играла с куклой в углу. Кэтрин пыталась поддержать разговор, но чувствовала себя чужой. Говорили о простых вещах, но в каждой фразе чувствовался скрытый смысл, ускользающий от понимания.

«Ты совсем не изменилась, Кэтрин, — сказала Глэдис, внимательно глядя на неё. — Всё такая же ветреная».
«Ну, не скажи, — буркнул Энетол. — Жизнь всех меняет».
«А где Эндрю?» — спросила Кэтрин, не выдержав напряжения.

Все замолчали. Глэдис и Энетол обменялись коротким, тревожным взглядом. Мать опустила глаза. На их лицах на мгновение отразилось замешательство, будто вопрос застал врасплох.

«Ой, смотри, какая красивая скатерть, — вдруг сказала Глэдис, нервно теребя край салфетки. — Это ещё бабушка вышивала».

Кэтрин почувствовала, как внутри всё похолодело. Что с Эндрю? Что они скрывают?

---

После ужина мать отвела её в сторону, в маленькую комнату, заставленную старыми книгами.
«Я должна тебе кое-что сказать, — произнесла мать, глядя прямо в глаза. Её взгляд был суровым. — Это параллельный мир, Кэтрин. Твоя копия должна быть в твоём мире. Ты нарушила равновесие. Твоя тоска стала дверью. Но за всё нужно платить».

«Но зачем? Почему я?»
«Ты знаешь ответ. Ты позвала, и мир ответил. Только ответил не совсем тем, чего ты ждала».

Кэтрин вдруг поняла — эта женщина не её мать. Это была другая сущность, принявшая облик самой сильной боли и самой большой надежды.
Но как вернуться? Всё было как в тумане.
«Тебе нужно вспомнить тот момент, когда ты перешла грань. Только тогда ты сможешь вернуться».

Душная атмосфера дома стала невыносимой. Кэтрин чувствовала, что сходит с ума. Ей нужен был воздух. «Я встречусь с друзьями», — сказала она, больше себе, чем кому-либо. Ярко-красный Haval, казавшийся в этой блёклой реальности инородным телом, ждал её у подъезда.

Она не помнила адреса, но машина сама будто знала дорогу. Остановилась у невзрачного трёхэтажного дома. На лавочке у подъезда, несмотря на метель, сидели двое — Мэри и незнакомый парень. Они не переговаривались, просто смотрели в белое марево, и на их лицах не было нетерпения. Увидев машину, они встали синхронно, без улыбок, и направились к ней, как актёры по команде режиссёра.

Двери захлопнулись, принеся с собой запах мокрого снега и чего-то сладковато-больничного.
«Куда едем?» — спросила Мэри, глядя прямо перед собой.
«Просто прокатимся», — ответила Кэтрин, включая передачу. В её голосе прозвучала фальшивая, вымученная лёгкость.
Мэри кивнула, будто это был самый ожидаемый и единственно возможный ответ.

И они поехали. Мэри и парень, которого представили как Марка, начали рассказывать о её жизни в этом мире — о работе, общих знакомых, вчерашней вечеринке. Всё звучало связно и подробно, но было чуждо, словно они зачитывали заученный текст из плохой пьесы. Кэтрин ловила себя на мысли, что Мэри избегает зрительного контакта в зеркале, а Марк слишком часто и бесцельно поглядывает в окно, будто ищет в снежной круговерти какую-то точку отсчёта.

Их монотонный рассказ прервало внезапное мелькание фар. Мимо, рыча двигателем, промчалась чёрная BMW, за которой, воя сиренами, гнались полицейские машины.

«Погнали посмотрим?» — воскликнула Мэри, и в её глазах вспыхнул неожиданный, почти детский азарт. Этот порыв был первой искренней эмоцией за весь вечер, и оттого — самой пугающей.

«Да, давай!» — отозвалась Кэтрин, чувствуя, как в груди, вопреки всему, нарастает то самое давно забытое волнение от погони, от скорости, от нарушения правил.

Она вдавила педаль газа. Haval рванул вперёд. Скорость росла: 120… 130… 140… 150. Снег хлестал по лобовому стеклу. В голове появился странный звон, будто кто-то настраивал старый радиоприёмник.

Кэтрин бросила взгляд на Марка. Его лицо исказилось в жуткой ухмылке. Он достал из кармана предмет, напоминающий старинный ключ, и начал что-то шептать — его голос звучал как шипение змеи.

И тогда в голове Кэтрин вспыхнули воспоминания. Яркие, болезненные. Не ночная трасса. День. Она стоит одна на пустынном шоссе, только что положила цветы к холодному камню. В ушах — звон от тишины, которая наступила после мамы. И в груди — вселенская, безнадёжная ярость на несправедливость. Ярость, с которой некуда было идти. Она села в машину и просто поехала, куда глаза глядят, желая сбежать от самой себя. Скорость была не физической, а метафорической — побег в никуда. 160… 170… 180… И тогда — не авария. Яркая вспышка не на дороге, а внутри. Ощущение срыва, падения сквозь слои реальности. Оглушительный хлопок разрывающейся тишины. И потом — уже это. Снег. Грейпорт. И колесо.

Кэтрин резко затормозила. Машина вильнула на скользкой дороге, но она удержала её. Теперь она знала. Её привела сюда не случайность, а пятилетняя рана, открывшаяся с новой силой. И она поняла про Эндрю. В её мире он был жив. Их разделяла стена молчания и обид, возведённая на почве общего горя. А здесь, в этом мире-исполнения, где можно было вернуть маму, не было места для того, с кем она разругалась навсегда. Его отсутствие было точным слепком с той пустоты, что она сама создала.

Она смотрела в зеркало заднего вида. На заднем сиденье уже никого не было — ни Мэри, ни Марка. Только пустота и отсветы снега за окном.

Дорога вела обратно к Колесу Обозрения, которое теперь казалось осью между мирами. Чтобы вернуться, нужно было проехать сквозь него. Проехать и вспомнить всё до конца. И принять. Принять, что дверь, открытая болью, ведёт лишь в зеркальную ловушку. Что настоящее исцеление — не в возвращении потерянного, а в том, чтобы жить с этой потерей, не ломая то, что осталось.

Она набрала скорость. Снежная пелена расступалась перед машиной. Колесо вращалось, его извивающиеся спицы закручивали реальность. Кэтрин поняла, что ключ — не у того незнакомца. Ключ — это её память. И прощение. Себе. И, может быть, однажды — брату. И сейчас ей предстоит открыть дверь, которую она сама захлопнула не пять лет назад у могилы, а гораздо раньше, когда позволила горю разъедать всё остальное.

Машина рванула вперёд, навстречу гигантскому вращающемуся призраку прошлого, который был не дверью домой, а последним соблазном — остаться в иллюзии. А домой путь лежал через принятие той, другой, неидеальной, незавершённой, но единственно реальной жизни.

---