Звёздный час Людмилы Станиславовны

Литературный клуб «Астрея» был местом удивительным. Сюда ходили
все, кому не лень, — делиться своим творчеством, слушать критику
или ловить крупицы похвалы, строить планы на поэтические подвиги
и разбирать в кулуарах чужие просчёты. Здесь царила особая демократия:
гении уживались с графоманами, застенчивые новички завидовали
уверенным мэтрам, а мэтры немножко побаивались новичков — мало ли
какой талант вдруг вынырнет из-под толстой тетрадки в клетку.
И у каждого был свой ресурс, свой потолок, о котором все знали, но
из вежливости делали вид, что не замечают. Главное — общение, процесс,
священный ритуал чтения вслух.
Но царицей данного ЛТО была, бесспорно, Людмила Станиславовна.
Она приходила сюда, как на праздник. Её звёздный час наступал каждый
первый четверг месяца. Она выходила на импровизированную сцену
(три квадратных метра у рояля) каждый раз в новом, всегда слегка
театральном наряде — то с шалью, то с брошью размером с блюдце.
Она читала. Читала с пафосом, с чувством, закатывая глаза и заламывая руки.
Она произносила каждую строчку так красиво, чувственно, сострадательно,
что за этим фейерверком интонаций почти невозможно было разглядеть… ну,
скажем так, скромное содержание строк. Она завораживала при чтении.
Смысл ее стихотворения заключался в ней самой.
Она была счастлива. Она купалась во внимании. А после выхода со сцены на месяц превращалась в королеву, снисходительно кивающую подданным. Все понимали, что её вирши — вода, бессмыслица. Но об этом вслух говорить было не то что нельзя, а просто грех. Зачем лишать человека радости? Она же никому не мешает, просто греется в лучах собственной значимости, как ярко раскрашенная курица в курятнике.
В один прекрасный четверг в «Астрею» пришла новенькая. Женщина лет сорока пяти, с умным, любопытным взглядом. Её звали Катя. Она села с краю, наблюдая за происходящим с лёгкой улыбкой.
Настал звёздный час нашей прекрасной Людочки. Она вышла в платье парижского салона, с жемчужной нитью в волосах. Зал замер. Не то от её вида, не то от привычного благоговения. Она начала читать новый стих  «Пламя вечной страсти».
Это была обычная для неё история: прекрасная дама, пылкий возлюбленный, тайные свидания, бури чувств, от которых читатели были в восторге, особенно старшее поколение (мужиков, надо сказать). Читала она, как всегда, с чувством, азартно, как будто сама участвовала в этих ярких любовных сценках. Все кивали, делая вид, что ловят каждую метафору. Но мне кажется, никто ее не слушал, а все смотрели на ее движения и эмоции, которые зашкаливали. Катя тоже слушала, всё больше округляя глаза.
И вот кульминация! Людмила Станиславовна, собрав всю мощь своего драматического дара (в такие моменты мне казалось, что она сестра того самого Станиславского), начала читать:

…И вот он шёл за ней, бесстрашный и влюблённый,
Сквозь дождь и град, не ведая преград!
Но мир не знал его мучительной драмы —
Мой рыцарь, мой герой… и без ноги.

В зале повисла гробовая тишина, а затем раздался дружный, почти ритуальный вздох-«аахх!». Одна из постоянных слушательниц, от избытка чувств, даже съехала со стула, но тут же была подхвачена соседями. Это был высший пилотаж! Людмила Станиславовна торжествующе обвела зал взглядом.
И тут раздался одинокий, сдавленный звук. Катя фыркнула. Она смеялась не злобно, а так, как смеются над нелепой сценой в комедии. Но, оглядевшись и увидев серьёзные, даже скорбные лица, она замерла с выражением полнейшего недоумения.
Она наклонилась к сидевшему рядом ветерану клуба, Николаю Петровичу, который всё записывал в блокнотик:
— Извините, а это что было? Я вчера вечером почти такой же диалог в дешёвом сериале слышала. Она что, дальше будет пересказывать, как он на протезе за ней по горам скакал? Когда она успела переписать?
Николай Петрович аж побледнел.
— Тсс, девушка, тише! — зашептал он отчаянно. — Неудобно! Услышит!
Я сидел сбоку. Она посмотрела на меня, покачала головой и сказала:
— Мне надо идти.
Аккуратно встала и ушла. После нее я долго думал, что она хотела сказать, когда покачала головой.
Через месяц я случайно встретил Катю в букинистическом. Разговорились. Я ей не напоминал про ту встречу. Но она сама начала разговор и спросила:
— Как вы слушаете такую бредь?
— Понимаете, Катя, — начал я своё популярное объяснение, — это не просто литературная мастерская. Это социальный заповедник. Здесь каждому нужна своя экологическая ниша. Людмиле Станиславовне — её пять минут славы. Остальным — ощущение, что они причастны к высокой культуре. Но при этом они очень добрые люди. Вы своим смехом чуть не нарушили хрупкий баланс. Вы называете вещи своими именами, а мы соблюдаем этикет. Вы чуть не лишили женщину её законной ежемесячной радости.
Катя задумалась.
— То есть, выходит, я слон в посудной лавке?
— Нет, — улыбнулся я. — Вы просто зритель, который купил билет в драматический театр, а попал на очень качественный, самозабвенный спектакль театра абсурда. И не смог сдержаться.
Катя рассмеялась уже без тени смущения.
— Значит, в следующий раз мне просто аплодировать и падать со стула в нужный момент?
— Вот именно! — заключил я. —Падать необязательно. Это уже чересчур. Но можно молча восхищаться, а если ресурс вежливости иссяк, просто найти другой клуб.
Мы расстались дружески. Говорят, Катя потом ходила в «Астрею» ещё раз. Сидела смирно, внимательно слушала. А когда Людмила Станиславовна, уже в зелёном платье с перьями, выкрикнула новую кульминационную строчку про «разбитое сердце», Катя просто вздохнула вместе со всеми и кивнула. Мудро. Потому что иногда доброта и терпимость — это и есть высшая форма юмора над абсурдом жизни.