Вдохновение...

Когда запястье строчка, словно гвоздь,
пробьёт — и рифмы обнажится жало…
И наважденье грудь пронзит насквозь:
босым шагну на лезвие кинжала.

И мысль рванёт, ударив по виску,
и образ примет контуры в чернилах…
Душа вспорхнёт, доверившись листку, —
открыв, что раньше в тайнике хранила.

В ломбарде скупят все мечты за грош —
судьба-меняла обозначит цену…
Что крупно прогадал — потом поймёшь:
душа — товар, не подлежит обмену!

Сомненья встанут тысячей Голгоф…
Пасть на колени? Или в рост подняться?
По именам назвать своих врагов?
Иль продолжать им в дружбе дальше клясться?

И не вступать ногой на тонкий лёд,
и сжечь стихов полночные наброски,
и не ловить рукой фантомы звёзд,
и сердцу лгать: «Земля не шар, а плоскость!»

Быть может так… а может быть, и нет…
В тот час, когда отчаянье пронзает,
на «быть или не быть?» ищу ответ,
себя к листу строкою пригвождая…

1.02.2016 — 2.04.2021 — 5.02.2026


ПОСЛЕ СТРОК

Это стихотворение начиналось как крик. А стало чертежом — той самой комнаты, в которой я сижу до сих пор.

Февраль 2016-го. Перевели в новое отделение — не повысили, просто сместили. Воздух там был другой: свет выжирал лишнее, оставлял голое. В одну из первых ночных смен тишина в ординаторской загустела — будто забыли размешать. За окном мокрый асфальт блестел в свете фонаря, отражая неоновую вывеску аптеки напротив. Пахло антисептиком и остывшим кофе. На стене висели старые графики — выцветшие, углы загнулись. На одном из них я и написал первые строки. Рука сама вывела: «Когда запястье строчка, словно гвоздь…». Чайник на подоконнике закипал, выключался и щёлкал — вздрагиваешь каждый раз. Звук этот въелся навсегда.

Тогда я не думал про метафоры. Просто фиксация: строчка в голову — как игла в вену, без спроса. «Гвоздь» потом оказался первой зацепкой в мире, который стал ватным. А рифма обнажила жало не чтобы жалить — чтобы провести черту. Между тем, что вслух, и тем, что без слов.

Текст потом годами лежал в столе — как вещь, о которой забыл, зачем она.

Строфа про «ломбард» пришла позже. Перебирал старые папки, наткнулся на студенческую тетрадь. И тут дошло: мы же вечно что-то закладываем. Не мечты — себя прежних. А когда срок выкупа подходит, понимаешь: ты уже не тот, кто отдавал. «Душа — товар, не подлежит обмену» — это подсчёт. Отдаёшь себя и получаешь квитанцию с неразборчивой суммой. Пытаешься прочесть — только следы чернил, как следы на песке, которые смыло. Так и жил — между тем, кем был, и тем, кем стал.

Три даты в конце — 2016, 2021, 2026 — я потом поставил. Не вехи. Три состояния одной и той же пустоты. Сначала — пространство, где можно что-то сделать. Потом — территория, которую надо пересечь. Сейчас — просто место, где находишься. Дневник погоды внутри себя: «здесь было больно», «здесь я испугался», «здесь я ещё чувствовал себя целым». Не отметки побед — следы шагов по тонкому льду. Где каждый шаг может стать последним, но ты идёшь, потому что остановиться — упасть.

Эта арифметика не из книжек. Из реанимации, где быстро учишься жить в «и/и», а не в «или/или». Каждый вдох — борьба, каждый выдох — принятие. Монитор тикает, считает чужие секунды, а ты ловишь ритм — свой и чужой — чтобы не сорваться. Где-то за стеной голос, хлопает дверь, и снова тишина. И каждый день — новая Голгофа: сдаться или переть, сказать правду или сглотнуть, остаться или уйти.

Но есть и третий, самый выматывающий: «продолжать в дружбе клясться» тому, во что уже не веришь. Это не лицемерие — верность призраку. Говорить с тем, кто ушёл, чтобы удержать себя. Даже без ответа. Иногда срабатывало.

Но вечно жить на пределе — нельзя. Поэтому и тянет «сжечь наброски». Стереть всё, начать с чистого листа. Тянет чистотой — запахом вымытых окон и пустого стола. Тоска по миру без ранящей глубины — где всё плоско, просто, понятно, где не надо выбирать. Где «Земля не шар, а плоскость», а у всего есть короткие ответы. Где можно на минуту перестать выбирать и просто дышать. Хотя отказ от выбора — это тоже выбор. Самый тихий.

А когда все дороги упираются в стену, остаётся последняя строка: «Быть может так… а может быть, и нет…». В ней всё. Она не выбирает «да» или «нет». Она просто говорит: есть и то и другое.

В «час, когда отчаянье пронзает», вопрос «Как быть?» повисает. Без ответа. И тогда остаётся только «пригвождая». Не распятие. Хотя какая разница. Строка — просто точка. Отметка: я здесь ещё есть.

Поэзия — уже не побег. Точка опоры в гуле, который гудит внутри.

Это стихотворение — не о вдохновении. О том, как идти, когда под ногами ничего нет. Писать — нащупывать под ногами хоть что-то твёрдое. Утешение дурацкое, но работает: путь никогда не будет правильным, но он будет твоим. Потому что нет другой такой паузы между ударами сердца, другой такой тишины — из которой лезет наружу и музыка, и слова, и эта хрупкая уверенность: ты жив. Пока можешь записать.

Гвоздь в запястье — не боль. Пульс. Ритм: ты ещё здесь. Можешь схватить мгновение — прежде чем оно исчезнет, оставив только след на бумаге.

Вот почему всё это здесь. Смысл появляется, только когда протащишь себя от первого «гвоздя» до последнего «пригвождая». Это приговор, который сам себе выносишь. Апеллировать некуда. Отбывать — тоже. Ты это уже знаешь. И всё равно пишешь — потому что иначе нельзя. Потому что строка — это и есть жизнь: пока пишешь — ты есть. А пока ты есть — остаётся надежда.