Прежде чем понять, о чем писать

Прежде чем я впущу этот ритм под ключицы,
Размотаю клубок из несказанных слов,
Нужно дать этой тихой воде отстояться,
Счистить накипь с привычных «любовь» и «покров».

Я исследую почву: суха или вязка?
Выбьет искру перо об асфальтовый лист?
Стихотворный чертёж — не прямая подсказка,
А в пустотах зажатый, отчаянный свист.

Прежде чем первый звук обернётся согласным
И замкнётся в строфу, как в железный венец,
Я признаю себя безнадёжно причастным
К этой горькой попытке придумать конец.

И когда тишина станет плотной, как глина,
Обжигая ладони предчувствием тем —
Я начну. Не из центра, а с самого края,
Где рождается речь из разлома фонем.

Я иду по живому, по тонкой границе,
Где значения слов тяжелеют, как ртуть.
То, что было прозрачным, теперь заземлится,
Обретая хребет и железную суть.

Прежде чем я поставлю финальную метку,
Запечатав в строку этот беглый испуг,
Я впущу тишину в резонаторную клетку,
Чтобы выверить точность и тяжесть и дух.

Здесь метафора — нож, а не просто орудие,
Пласт за пластом отсекаю я ложь.
Стихотворство — не дар, а почти преступление:
Ты крадёшь у молчания всё, что найдёшь.

И когда алфавит, задыхаясь от бега,
Вдруг застынет скульптурой из льда и песка,
Я пойму: это больше не я, а телега,
Что везёт этот смысл в никуда от виска.

Но под свежим слоем — чужие пласты и тени:
Прежде чем я коснусь белизны, как слепой стены,
Я услышу, как в буквах скрежещут былые звенья
И гудят голоса, что в подтексты погребены.

Слово — это не гвоздь, а скорее — двойное дно,
Где за каждым «вчера» прорастает чужое «навек».
Мне досталось зерно, что до срока было темно,
И в сугробах бумаги искало свой первый ночлег.

Я ломаю печать, я вскрываю архивный гул,
Где семантика вьётся, как в старом гнезде змея.
Кто из нас в этот омут сознательно первым шагнул?
И останется ль в тексте хоть капля того, что «я»?

Ведь покуда я медлю, пытаясь нащупать нить,
Язык прорастает сквозь кожу, диктуя своё:
Не меня научили красиво и складно звонить,
Я — лишь футляр, в который вложили копьё.

Теперь это битва материи: скрип и нажим,
Где графит о бумагу стирается в серую пыль.
Мы больше не в облаке смыслов — мы здесь лежим,
Вживляя в стерильность листа раскалённый костыль.

Стих пахнет железом и йодом, а не цветами,
Он требует веса, объёма, прилива слюны.
Слова тяжелеют, как камни, под нашими ртами,
И тянут на дно, где значения не важны.

Чернила — не кровь, но они запекаются так же,
В рубцы превращая гладкую плоскость листа.
И автор стоит, как рабочий в угольной саже,
Увидев, что форма — конечна, а суть — пуста.

Это трение звука о воздух, кости о стол,
Это пытка структуры, не знающей слова «покой».
Я здесь не гадаю — я ставлю тяжёлый укол
В бумажную плоть онемевшей ладонью сухой.

Но когда я закончу, возникнет иной зазор:
Текст выйдет за рамки, как зверь из открытых ворот.
В него вперится чей-то чужой, ледяной обзор,
И смыслы мои переврет, раздробит, перетрет.

Я стану излишним. Я — выжатый, пустой кокон.
Читатель придет со своей темнотой и бедой,
Он выбьет стекло в моем ритме, как в раме окон,
И дом мой наполнит своей — не моей — водой.

Он вычитает то, о чем я и помыслить не смел,
Найдет в запятых свои страхи и тени грехов.
Стихотворение — это всегда лишь мел,
Которым другой чертит круг внутренних миров.

Мой голос умолкнет, сожранный чужим прочтеньем,
Окаменев в антологиях или в случайном посту.
Стих станет не истиной — только лишь отраженьем,
Летящим в чужую, бездонную пустоту.

Теперь эта рукопись — больше не часть меня,
А просто объект, подчиняющийся гравитации.
В ней нет ни тепла, ни вчерашнего злого огня,
Лишь буквы в своей безупречной и мёртвой грации.

Я выхожу из комнаты. Гаснут огни в мозгу.
Слова заживают, как шрамы, на теле пространства.
Я сделал всё то, что не сделать уже не могу,
И сдался на милость их вечного постоянства.