Калипсо навсегда

Вторые сутки кряду на острове Млет дул бора. Этот яростный северный ветер, который рождается где-то в Динарском нагорье, протянувшемся через весь северо-запад Балканского полуострова, сваливается в бухту и дальше бушует в апокалиптическом мороке по всему Адриатическому морю. Сила его невероятна и пугающа своей неотвратимостью, бесконечным воем всепоглощающего конца. Бора хранит, собирает, прядет между северными и восточными румбами пряжу из человеческих голосов, судеб, играет ими, посылая сквозь дождевую занавесь к едва занимающемуся хрупкому рассвету. Ветер, который разрушает всё вокруг природной силой невозможности что-то создать, бросая на землю и кружа в дикой пляске людей — глиняных фигурок вечности. Возле пристани, построенной в юго-восточном уголке острова, находился небольшой портовый кабачок. В нем, пережидая непогоду, сидели мужчины и женщины с хмурыми серыми лицами, они, навалившись на столы, барные стойки, пили разбавленную траварицу и бренди: поднимали стаканы, отхлебывали по глотку, ставили стаканы обратно, и каждый из них будто бы ждал того, кто никогда не придёт. Никто не произносил ни слова, друг на друга они также не смотрели в этой удушающей тишине под мерный ход старинных часов,отмеряющих каждому меру своего одиночества. Лоскутками нераскрытого смысла множилась внутренняя несвобода и печаль. Так мало люди в принципе могут сказать друг другу, и так много надо было бы уметь сказать. За столиком у окна сидела молодая женщина с чёрными, как смоль, волосами, с бархатными, как у лани, глазами и в тонких пальцах мяла цветки хеномелеса. Скромная грация и изящество видны были во всей её фигуре: в повороте головы, в задумчивой улыбке уголками губ и робком умении кутать от холода плечи в платок. В дверях, спешно закрывая их и одновременно снимая мокрый насквозь плащ и шляпу, появился мужчина возрастом чуть больше сорока. Немного осмотревшись в поисках свободного столика, коих было совсем немного, он не спеша направился к окну. «Вы позволите присесть?» — спросил он. Тишина вдруг стала запредельно громкой, и все, кто был в кабаке, невольно вздрогнули каждый в сердце своём. Девушка, задумчиво продолжив рассматривать уставшие цветы хеномелеса, ответила: «Да, при условии отсутствия у вас желания вступать со мной в разговор!» Каждый из нас — остров с проводами тепла либо с обесточенными котельными любви. Отдаляясь друг от друга, острова рано или поздно рассыпаются в прах либо исчезают в небытии.-«Обещаю, я буду нем, как рыба, которую волной выбросило на берег!» Он сел с едва заметной усмешкой, махнув рукой официанту в ожидании меню. Предчувствие любви, какое оно!? Секундная встреча глазами или, может быть, улыбка, которая обещает искорку божественного огня, и, заронив зерно света, ты так искренне чувствуешь, что всё не зря!? Заказав бренди и немного сыра, мужчина, как и все в едином механизме вдоха и выдоха, предался ожиданию несбыточного и уже сбывшегося когда-то. Когда всё, что было между нами, унесёт северный ветер, ты забудешь мои ладони с встречными линиями кардиограмм, мой запах. Я стану самым обычным листком прошлогоднего календаря. Ветер нельзя удержать, и тебя нельзя было, как и саму жизнь, которая песком течет сквозь пальцы неизвестности. «Вы ведь недавно на этом острове, верно?» Голос женщины так неожиданно нарушил его внутренние размышления, воспоминания. Сердце, которому нет приюта, видно сразу, но и ложь отличить от правды очень легко, особенно когда ты имеешь большой и не очень приятный жизненный опыт. «Вы решили начать диалог первой?Я здесь проездом. Когда непогода стихнет и будет следующий корабль, надеюсь без опозданий попасть в Котор. А вы местная? Почему вдруг решили прервать ваше обреченное молчание?» Смотря друг на друга, два человека, боясь облечь свои мысли в слова, заново учатся делать шаги, первые шаги — перекрёстные атомы неделимости. «Да, я живу здесь с самого детства. Слишком много серости вижу в людях, в их мыслях, душах, словах.И обычно не люблю разговаривать с незнакомыми. Вы не из здешних краев. Поэтому, простите, это лишь моё наивное любопытство и не более». Обретение себя в другом, что это, как не скитание по самым тайным закоулкам души? Вопросы, на которые до поры не ищешь ответы. Просто живёшь здесь и сейчас. «Пещера Одиссея на этом острове всегда меня очень интересовала. Ведь именно здесь греческий герой Одиссей потерпел кораблекрушение и был очарован нимфой Калипсо!» Женщина опустила глаза и печально улыбнулась. Та, что скрывает двойственность красоты и печали, изолированная от всех и вся. Символ одиночества и неразделенного счастья быть любимой. «Глубокие вопросы неизбежно приводят к ответам, которые способны убить, вы так не считаете?» Мужчина внимательно взглянул на женщину напротив него. Сейчас впервые за долгое время он почувствовал живой, неподдельный интерес. «Пожалуй, вы правы. Одиночество многому учит. В том числе и независимости от любых вопросов. Лёд в груди — лучшее средство от преждевременной смерти!» Норд-ост за окном не стихал. В сумраке наглухо закрытых душ под грозные речи небес рыдали у причала волны, полные прозрений и презренья. «Вы от кого-то бежите?» Её вопрос набатом прозвучал в воздухе, сдвинув время на сто восемьдесят градусов. «Неужели она как-то связана с теми, от кого я таюсь, с теми, от кого бегу день и ночь без отдыха и сна?!» Эхом в голове пронеслись тревожные мысли. «Бегу? Разве что от самого себя, да и то не слишком удачно выходит. Ветер и дождь почти стихли, а это значит, есть шанс уплыть вечерним паромом!» Мужчина нервно взглянул на часы, в нелепой спешке надел шляпу, плащ и, расплатившись с официантом, стремительно вышел из кабака по направлению к пристани. «Бежать, снова бежать, слиться с толпой, раствориться и исчезнуть!» Ветхие мостки, к которым коротким торсом были пришвартованы лодки, встречали небольшую группу туристов в своеобразной одежде из тонкого шёлка. По внешнему виду это были японцы, прибывшие сюда явно для того, чтобы увидеть природные сокровища времён Гомера. «Они уж точно никакого отношения не имеют к тем, кто ищет меня и кому я нужен. Попробую вместе со всеми двинуться в глубь острова, пока не придёт паром». По утоптанной дороге группа двинулась к спокойному озеру, откуда открывался чудесный вид на горы. У причала пряталась церквушка Святой Марии, а рядом — руины древнего монастыря, где туристы решили сделать привал. «Ты бы остался со мною в моём безмятежном жилище. Был бы тогда ты бессмертен. Но сердцем ты жаждешь свиданья...» Продекламировал гид, держа в руках раскрытый том «Илиады» Гомера. «Опасная и прекрасная была все-таки эта богиня Калипсо!» Кто-то слушал, отдыхая в тени старого кипариса. Кто-то фотографировал, прогуливаясь вдоль воды. Мужчина не ускорил шаг и вскоре исчез из их поля зрения, изменив направление, двинувшись в гущу леса. Удаляясь, он видел, как они ждали лодку для того, чтобы поплыть ближе к церкви. Он брёл без цели, с желанием обдумать дальнейший свой путь, жизнь. «Так мало ещё пройдено, но так много хотелось бы изменить, если судьба даст мне шанс на искупление, на другой итог!» Лес, куда он всё глубже уходил, был очень густой, среди иерусалимских сосен разливалась невероятная нега заката, когда шторм уже позади и природа заново учится дышать спокойно. Какое невероятное умиротворение, тепло, коего он не ощущал уже много дней и ночей. Идти стало невероятно легко, словно неподъемный груз резко упал с плеч. Разрезая воздух, тело парило и пело. Потеряв счёт времени, он обнаружил, что часовой механизм сломан. Часы застыли во вчерашнем полдне. «Идти, идти, раз уж я оказался на острове, у которого, очевидно, никогда не было и не будет конца!» Ноги легим пухом парили в воздухе.
Ночная мгла постепенно взрезала дневной свет, окрашивая горизонт за спиной в багряно-алый. Но он уже ничего не видел, только у деревушки, к которой он пришёл, стояла покосившаяся табличка с надписью «Одиссеева пещера». Тропа бежала среди кустов, а дальше — ни иерусалимских сосен, ни васильков, только кустарники хеномелеса и ольха. Он вдруг совершенно отчетливо увидел лицо женщины с веткой хеномелеса в руках, с которой разговаривал в кабаке. Испугавшись и удивившись этому, мысли вдруг сами собой вернули его к ней. «Что это? Наваждение уставшего от долгого пути путника? Страх быть пойманным, узнанным? Тщетные попытки уйти от судьбы и себя?» Ответов не было. Лишь совы и соколы на ветвях захлопали крыльями в приветственном молчании. Всматриваясь всё сильнее в тропинку, вьющуюся в зарослях, такую узкую, что он едва мог поместиться на ней своим ставшим почти невесомым телом. И вдруг перед его глазами возникло море, невероятно огромное и синее, которое покрывало землю и небо. У самого дна пропасти в скальной стене чернел огромный зев пещеры, недалеко от которой стояла та, от кого он бежал. Та, кого боялся и кому не поверил. Та, кто могла спасти его и одновременно низвергнуть в ад. Ведь любовь приходит к нам по-разному и в разных обличьях, и иногда, чтобы назвать её по имени, должно пройти тысячи лет и дней прежде, чем обретут покой те, кто его искал. «Снова сон, векам знакомый! Где-то там, в небесной сфере, повернулось колесо, вновь, как древле Одиссея, дея чары и слабея дрожью медленной истомы, в сталактитовой пещере молит нимфа Калипсо».