Жест сжатой боли

Ветер на этом плато не стихал никогда. Он вырезал из скал причудливые башни, похожие на застывшие вопли. Местные называли это место «Скалой Ниобы» — окаменевшей от горя матери. Её профиль, гигантский и грубый, виднелся на восточном уступе. Говорили, по ночам, когда звёзды встают в определённом порядке, из каменной глотки доносится стон. Не вой, а именно стон – протяжный, будто кто-то выдыхает боль, длящуюся вечность.

Хранителем здешней обители – а была здесь обитель, высеченная в тыльной стороне скалы, – был человек по имени Кассиан. Не старик, но и не молодой. Его знание состояло не из свитков, которых тут почти не было, а из звуков ветра, из оттенков скрипа дверей, из молчания паломников, приходивших сюда спросить об одном: об этом стоне.

Однажды, в год, когда комета прошла так близко, что ночи стали сиреневыми, в обитель пришли четверо. Не вместе, но почти одновременно, будто их выдуло одним порывом на это каменное плато. Трое были узнаваемы: аскет с юга; женщина-философ с севера; молчаливый травник с запада. И четвёртый. Его не представлял никто. Он просто был. Одетый в выцветшее, ветхое одеяние, он казался частью пейзажа – ожившей скалой, поросшей сединой праха. Его звали, если это было имя, Лем.

Когда сиреневая ночь опустилась на плато, ветер, как всегда, завыл в расщелинах. Но сквозь его привычную песню пробился тот самый ровный, нечеловеческий стон. Он висел в воздухе, не громкий, но пронизывающий, от него хотелось закрыть уши ладонями.

Наутро трое пришедших, с согласия Кассиана, обошли Лема три раза, движением, повторяющим вихрь, и спросили:
— Что за существо издаёт этот звук? Что его мучит?

Лем смотрел не на них, а куда-то сквозь каменную стену, будто видел то, что другим было не видно.
— Вы спрашиваете о «ком-то». Но стон исходит от жеста. От жеста, который не понимает, зачем он совершается.

Они не поняли. Кассиан, наблюдавший из ниши, почувствовал, как в его устоявшейся системе знания что-то дрогнуло.

Прошёл год. Комета ушла в свой дальний путь, ночи снова стали чёрными. Стон не прекращался. Ни на миг. Он стал частью атмосферы, её фоновым звуком. И снова те трое, теперь уже вместе с Кассианом, обошли Лема. Не просили, но ждали. Лем поднялся, и вышел из обители. Они последовали за ним.

Он вёл их не к «Скале Ниобы» на востоке, а на западный край плато, где скалы обрывались в пропасть, наполненную туманом. Там, у самого края, стояла она. Фигура, которую можно было принять за странный камень, если бы не дрожь. Женщина. Совершенно голая. Кожа её была синевато-белой, как у утопленницы, покрытая инеем и ссадинами. Она стояла, скрючившись, в нелепой, вывернутой позе. Правая рука её была прижата к груди, ладонь сжата в кулак. Из кулака поднималась тонкая, почти невидимая струйка пара. И она стонала. Тот самый безостановочный, протяжный стон выходил из её сжатых губ.

Лем остановился в десяти шагах, и сел. Он не стал медитировать, как брамин из древней легенды. Он просто смотрел. Дни сменялись ночами. Кассиан и другие приносили еду, но сами не могли оторваться от зрелища этого титанического, бессмысленного страдания. Философ строил теории о карме, аскет пытался войти в резонанс с её болью, травник искал траву, которая могла бы усыпить такую агонию.

Лем смотрел на её кулак. И видел то, что внутри. Он не думал о Ведах или Упанишадах. О жесте, который стал клеткой.

Когда первый снег начал кружить над пропастью, Лем сделал три шага вперёд. Не вокруг, а прямо к ней. Он наклонился к её сжатому кулаку и сказал всего четыре слова. Не «отпусти это», а нечто иное, странное, лишённое всякого мистического пафоса:
— Он уже и так твой.

Всё замерло. Даже ветер, казалось, притих на секунду. Дрожь, пронизывавшая её тело, достигла апогея. Пальцы её правой руки – синие, почти чёрные – дёрнулись. Разжались. Из её ладони выпал небольшой комок льда, с вмёрзшей в самую сердцевину одинокой колючкой репейника.

Стон оборвался с выдохом – долгим-долгим, будто она выдыхала всю свою невообразимую жизнь. Она взглянула на свою пустую ладонь, потом на Лема, потом на небо.  Потом она рассмеялась. Звонко, по-девичьи, смешно и нелепо. Развернулась и побежала вдоль края плато, не скрывая наготы, прыгая через камни, и её смех смешивался с воем ветра, пока она не скрылась из виду.

Кассиан подошёл к краю, смотрел на туман.
— Что это было? — спросил он дрожащим голосом. — Она держала… лёд? Всё это время?

Лем поднял с земли ту самую отпавшую колючку.
— Она пыталась согреть холод, и для этого держала его в кулаке.

— Но почему? Зачем?

— Потому что когда-то давно, — сказал Лем, глядя на колючку, — ей сказали, или она сама решила, что эта колючка – её суть. Её боль. Её вина. Её сокровище. И её нужно сохранить любой ценой.

Он бросил колючку в пропасть.
— А стон? Откуда стон шёл все эти годы?

— Стон шёл от жеста, — повторил Лем. — От жеста сжатой боли. Звук рождался там, где встречались сила и воля. Где жизнь билась о стену собственного непонимания. Ветер лишь подхватывал его и нёс через плато. Он и сейчас есть. Прислушайтесь.