Рыжий колокол

Ржавый колокол висит — как дед угрюмый,
весь в рыжей корке, в жёсткой чешуе
под ним табличка: “Трогать — ни к чему бы”,
а сверху — паутина на крюке.

Ему бы — голос. Чтобы по округе
встряхнуть и двор, и сонный огород.
А он давно не говорит при людях,
Висит себе, молчит который год.

Подходит наш хозяин деловитый:
“Да что ему? Висит — и пусть висит.
Потом покрасим. Некогда. Забыто.”
И то «потом» тоской в висках стучит.

Другой умней: “Звонить? Да это лишнее.
Теперь не звон — теперь у нас эфир”.
И колокол ржавчиной глядит на всех недвижно,
как старый дед, оставленный один.

А дело ведь не в меди и не в весе,
не в “ритуалах”, не в чужой вине:
мы любим память — в тосте, в громкой песне,
а в жизни — ржаво, глухо, в тишине.

Мы скажем “предки” — сладко и красиво,
мы скажем “свято” — и нальём сто грамм.
А здесь верёвка сгнила молчаливо,
язык заклинил – и не бьёт в бока.

Я молча лезу. Щётки — по карманам.
Скребу его — и сыплет рыжий снег на плечи.
Верёвку — новую надену. Узел — затяну,
чтобы держалось крепче, дольше, человечней.

Толкну — и он не “звон”, не песня сразу:
хрипнёт, как горло после долгих зим.
Но хрип живой — и ладно: раз за разом
пусть учится дышать, как мы молчим.

А снизу будут: “Во, нашелся мастер!”
Да пусть. Я щётку в гвоздик — и домой.
Не вышло сразу — позже, в воскресенье
Я отосплюсь — и снова к ржавчине живой.