И если мир окажется пустым листом

Слова обуглились. Им тесно в черной саже,
Где кегль восьмой стекает каплей воска.
Пожарный — не спаситель, он на страже
Стерильного, немого плоскостопия.

Мы кормим печь страницами пророчеств,
Сжигаем Гамлета, чтоб не будил теней.
Уютный мир не терпит одиночеств,
А значит — и не терпит лишних слов и дней.

Но за стеной, в прожилках автострад,
Где «родственники» светятся с экрана,
Растет беззвучный, дикий, горький сад
Из тех имен, что помнить слишком рано.

Мы — книги-беженцы. Мы — шепот под мостом.
Пока горит бумага, память дышит.
И если мир окажется пустым листом,
Мы станем тем, кто набело напишет.

В зрачках пожарных — керосинный блеск,
Там нет зрачка, там только отраженье.
И механический, стальной, холодный пес
Вынюхивает мысли в приближеньи.

У нас под кожей — строчки и тома,
В извилинах — зазубренный Вергилий.
Когда вокруг «стеклянные» дома,
Мы — схроны слов, которые забыли.

Нас не сжечь: бумага — лишь предлог,
Всего лишь целлюлозная основа.
Но если ты впустил в себя поток,
Ты сам — алтарь для выжившего слова.

Пусть полыхает старый переплет,
И буквы пляшут в дьявольском азарте.
Пока хоть кто-то вслух «Экклезиаст» прочтет —
Мир не исчезнет на пожарной карте.

Мы станем лесом на краю жнивья,
Где каждый ствол — заученная глава.
И потечет по венам, не таясь,
Живая кровь — чернильная отрава.

Когда остынет пепел и мазут,
И рухнет власть фальшивого сиянья,
Нас, как святыни, внуки принесут
К началу мира, в точку опозданья.

Мы сядем в круг. И из промерзшей мглы,
Где тишина страшней любого крика,
Взойдут слова — прозрачны и светлы —
И станет Плотью сказанная Книга.