В гостях у Кафки

Антон Палыч Педантов не спал третью неделю.
 
До полуночи он тревожно ворочался с боку на бок, пересчитывая целые стада овец, словно какой выдающийся овцевод, после полуночи, словно масон-каменьщик возводил каменные стены между своими назойливыми, как африканские осы, мыслями и собой, меленьким, притаившимся за одним из таких замков из песка и лишь под утро проваливался в беспокойный сон, больше напоминавший бред и уже через час, другой этого липкого забытья пробуждался в непонятном неминуемом ожидании беды.   

А все дело было - в лифте.

Да, да, в простом пассажирском лифте, который ездил туда-сюда, как и положено всем лифтам, в том числе и по ночам, поскрипывая и постукивая по своим плохо смазанным рельсам, как ему и было положено.

Раньше этот «зубовный скрежет», железом по ржавому железу или словно кто-то жилы наживо тянул из глотки носорога, эти «муки грешников в аду» были неслышны. Ну, одно из двух, либо лифт поновее был, либо Антон Палыч спал крепче. Но сейчас, сейчас эти стоны из преисподней стали настолько пронзительными, в особенности после полуночи, что игнорировать их Антону Палычу уже не было никакой физической возможности.

Вначале он, как и можно было предположить, затыкал уши берушами, потом вешал на дверь спальни одеяло для дополнительного шумоподавления, пару раз в сердцах и в солдатском мате дислоцировался с матрасом и подушками на кухню. Но, стоны носорога, бодающего своим рогом лифтерную рельсу настигали его и там.
На четвертой неделе катастрофического недосыпа Антон Палыч сдался.

Как и все, вначале он наделся, что «все само собой рассосется» (ну, таков наш человек, даже если у него имя и отчество, как у классика). Потом он наделся, что кто-то еще заметил «носорога» и отреагирует первым (в этом тоже - наш человек: он «активно» ждет, что кто-то за него решит его проблему). В конце концов, наступила третья фаза, когда пассивный и полагающийся на других наш гражданин становится сам, как бешеный носорог и бежит вперед, круша все на своем пути.
Побежал и Антон Палыч.

Сначала позвонил председателю товарищества, в котором состоял и исправно платил подати.

Председатель сердечно пообещал все уладить.

Но и неделю спустя ночной носорог продолжил яростно водить своим рогом по лифтерным рельсам , так что Антон Палыч быстрее обычного разочаровался в устных сердечных заверениях исполнительных лиц и сам побежал по инстанциям.
Первой на пути была лифтерная служба по месту проживания.

На звонке бодрый девичий голос оказался весьма понятливым и после живописания ревущего лифта и ночных бдений Антона Палыча горячо пообещал обратить «самое пристальное внимание» на проблему, но Антон Палыч настоял на личном рандеву без цветов - своем самоличном приходе в контору с целью написания заявления. После чего девичий задор быстро иссяк на корню и нехотя сообщил адрес, где можно было бы такое заявление написать.

(... Дело в том, что наши исполнители, по старой советской традиции, очень любят устные сношения с разного рода устными заверениями и обещаниями, но категорически обижаются на любые фиксации проблем и ситуаций на бумаге. Оно и понятно, за разговор - какой спрос? Устное обещание - это как устное обещание жениться после первой ночи. Да, да, после дождичка в четверг всенепременно. Но как только дело доходит до чернил и бумаги, до заявлений и конкретных фамилий адресатов, то здесь улыбка и все нежности на расстоянии быстро становятся носорожьими нежностями).
      
Итак, Антон Палыч не пожалел своего времени и отправился лично в Горлифтспецреммонтажэксплуатация, в голове повторяя эту абракадабру из букв: «Они, специально что ли, придумывают такие невыговариваемые названия, чтобы их поменьше беспокоили?!»

Контора находилась на первом этаже обычной девятиэтажки, в обычной двухкомнатной квартире. У нас часто так: разные ЖЭКи и тому подобные Горлифты находятся прямо по месту работы, что должно облегчить физическое и географическое взаимодействие между гражданами-жильцами этих самых девятиэтажек и исполнителями-проблеморазрешителями. Но, несмотря на то что подобные конторы находятся непосредственно в «эпицентрах» всех бытовых проблем и никакие географические широты их не разделяют, взаимодействие с ними осложняется уже не реальными горами и морями, разделяющими их, а горами бюрократическими, в виде заявок, заявлений, писем и разного рода красочных официальных отписок. Это, видно, про них было сказано «Контора пишет!»

Вход в подъезд напоминал прибранный филиал чистилища в данном районе: старые, почти старинные погнутые во все стороны радиаторы обогрева с окаменелой пылью в которой, наверняка можно было найти «бычки» «Космоса» и «Примы», пустые бутылки из-под «Крыжачка» и «Аливарии», вывернутая внутрь деревянная рама, какая была в моем детстве, грязная фрамуга, сквозь которую задувало снег и ветер.

Бр-р-р... Снаружи при минус пятнадцати показалось уютнее, нежели в этом подъезде.
В конторе, этой малогабаритной квартирке, Педантова приняли почти радушно.
Потертый человечек с типичной внешностью сантехника или слесаря со следами систематического, всего в паре рюмок от смертельного пития и манерами деревенского интеллигента, в таком же, как и он сам потертом ватнике, гостеприимно поприветствовал Педантова по имени и указал на стул.

- Откуда вы знаете? - искренне удивился Антон Палыч.
- Так это же вы звонили - почти улыбнулся «сантехник».
- Ну, тогда вы в курсе... - приготовился к долгим и нудным объяснениям Антон Палыч. - У нас лифт... шумит сильно, особенно по ночам... спать невозможно...
- А кроме вас, кто-нибудь еще жалуется? - Антон Палыч не зря не поверил вкрадчивым манерам местного «сантехника». И вот, началось...

Народ. Массы. Жалующееся большинство. Чтобы начать шевелиться, системе нужно большинство. А большинство предпочитает не жаловаться, а терпеть, зная бессмысленность подобных сношений с исполнителями и экономя свой подкожный жир.

- Ну, я опрос не проводил. - понимая в какой русло его загоняют, отбивают от общего «стада», чтобы потом подсветить его отдельную «паршивость» и спихнуть все на нее, падающим голосом промямлил Антон Палыч.
- Мы лифт недавно проверяли. Все было в порядке - не глядя в его сторону, имитируя рассматривание какого-то важного документа, нанес первый удар «сантехник».
- Хммм... Послушайте, а откуда вы знаете мой адрес? - очнулся, оттаивая от внешнего мороза и обжигающего жара этого бюрократического «чистилища», Антон Палыч. - Я вроде адрес свой не называл. Только имя...

«Сантехник», казалось, пойманный с поличным, и глазом не моргнул: - Ну вы же с Октябрьской, кажется? Так мы там все лифты и содержим в порядке. И недавно провели профилактику. Все работало, как часы.

Антон Палыч почувствовал, как его, отбитого от общего стада пытаются загнать в загон под названием У Нас Все в Порядке и Под Полным Контролем.
- На Октябрьской, верно. Но, поверьте, я могу сравнить, как лифт работал еще год тому. Без шуму, без пыли, так сказать. А сегодня он скребет по рельсам так, что не уснуть - Антон Палыч по привычке стал апеллировать к собственному опыту, понимая при этом, что кроме как собственных субъективных переживаний ему нечего предъявить.
- Хорошо, я понимаю. Но, мое дело озвучить и зафиксировать проблему. Я могу написать заявление?

В воздухе повисла густая, буквально физически осязаеммая пауза, хоть ножом режь.
Педантов прекрасно знал, что наши исполнители пуще всего боятся письменных жалоб и заявлений и всегда стараются наобещать все решить на словах, но его «эра милосердия и понимания» закончилась полным провалом лет так десять тому. Всякий раз, сталкиваясь с бюрократической машиной и нашими слесарями-сантехниками, он до последнего оттягивал написание своих «романов», всегда стремясь решить вопрос «по-человечески». И всегда все начинало хоть как-то сдвигаться с мертвой точки только после животного нагнетения страха местных слесарей-сантехников до дозволенного бюрократического предела: письменного обращения по всей форме.
Все остальное не работало.

В рябых, подернутых некачественным алкоголем глазах «сантехника» что-то дрогнуло и сломалось.

Пауза...

- Давайте вы пока не будете писать заявление, а мы так решим вопрос? - «сантехник» посмотрел прямо в глаза Педантову. В глазах, на самом дне, читалась почти угроза.

Читался страх, классовая ненависть, усталость от работы и жизни...
Внутри Антон Палыч почувствовал себя нехорошо. С одной стороны ему снова предлагали неработающую «сделку с дьяволом» - не писать заявление и решить все полюбовно, с другой - он на личном опыте знал, что тогда эти притворные, как ехидны, слесари-сантехники, которые будут его чехвостить за глаза, уже как только он закроет за собой дверь ничего делать не станут, а создадут видимость работы, ведь их единственным желанием было сэкономить побольше подкожного жира и - глаза бы их не видели таких как Педантов.

- Знаете... нет, давайте я все же напишу заявление. Ведь у меня есть такое право, не правда ли? - через ком в горле выдавил Антон Палыч.
- Ну, как хотите. Право у вас, конечно, есть - почти прошипел сантехник, потеряв всякий человеческий интерес к своему визави.

Барышня, что разговаривала с ним по телефону, принесла ему лист бумаги, но подала его тоже так, словно Педантов перестал для нее быть кем-то, кем она его до этого считала.

Из ее жестов испарилась искра, движения стали холодными, как зима за окном.

В гудящей голове Андрея Палыча буквально заиграло «To be or not to be? That is the question».

Холодный ручеек пробежал вдоль его хребта, вернув его к жизни.

Он также сухо взял лист бумаги, как ему его подали и начал писать: Заявление...