Лесник и Пастушка

«Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях»
Так Рэй Брэдбери писал, я же писала, что когда следы его по снегу замело,
Когда перестал мимо проходить, лесник мой,
И когда я его уже прохожих средь искала, то перестала вовсе жить,
Когда гордость отказала, когда же исповедь звучала как похоронный зов к нему иль к небу.
Когда одеяние подбирала к склепу,
Веру свою подталкивая к прицепу изувеченности, ведь оно было чувствительным.

Все эти строчки были ранее, но что скажешь по-новой,
Когда прощаешься тысячу раз на нотке такой надежды дюймовой?
Тысячу фраз заучиваешь на случай всякий,
Невнятно с оболочкой разговариваешь его, чтоб все недосказанности выпалить,
И смысл найти, хоть двоякий.
И хоть рыскать там придется до ядрышка...
Горлышко щиплет почему-то, а глазки не замечают пятнышка.

В уничтожении всего хорошего, навечно себя виня,
Я признаю, что он будто декабрь!
И только Рэй Брэдбери писал строку правды за строкой, 
Живя свой день любовный, как с чумой.
Писал он: «И в груди будто
рождественская ёлка горела»
Я же пишу, что горела не ёлка, она же - лавина снежная,
Что как вспышка мятежная в небе рождественском, сердце прожгла мне  мгновенно.

И тогда одарила нутром его я, и заострив внимание на фетиле принялась так жалко писать я все в письме,
Когда себя переломя, и принципы, суждения, к нему себя несла я по земле.
Мне ли говорить о боли, когда берется жадно столько крови, там где я лежу,
Там где просыпаюсь, там где мне сказали слово «дом».

Писала я на всех порах, что мне в деревушке нашей, так близок стал тайком лесник,
Что по соседству проживал, и что писал в ответ так честно:
«Мне так холодно, но греть себя я не прошу,
Оставь меня девица, последняя пастушка ты, кому скажу я, что мне сниться и ты…»
А я услышав это, что отрубил он это так с плеча,
Овечке горло перерезала, думая, что уже зима,
Признавши, что леснику я не нужна, овечку кромсать продолжила, себя пытавшись наживо задеть.
И по Фаренгейту оказалось, что пастушка тут не я, что пыталась себя изыскано раздеть,
Душу глупенько так оголив, чтобы ею правду лицезреть.

И что у всей истории был иной мотив.
«Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях» так Рэй Брэдбери писал.
Я же напишу: «Он мне улыбаться вовсе перестал,
Ведь не бывало лесника, ведь был пастух,
И что видение мое красиво так смотрелось в голове,
Что снег то выпал, и что улыбался ранее он так по-доброму и нежно,
Что лезвие его казалось так привычно, наслаждение грешно,
А шёрстка, что была так белоснежна, бордовым отдавала,
Что зима последняя с ним была так снежна».
 
И в безутешности признаю наконец-то я, что фигура пастуха нездешня,
Всегда была к шёрстке осторожна,
И как бы глупо не звучало в формулировке этой - с аккуратностью небрежна,
Когда в нежности своей своеобразной, по горлышку овечки ножичком пройдясь,
Его фигура показавшись, этакой любовью признавалась,
Но искренностью не обладала его честь
и показалось может мне, что таковой бывала его месть?
На все слабостей пороки, и на все кровавые руки и горлышко - радость, плевать что там запачкаться, говорить на счастье изувеченное - гадость?

На Бога боле не сердясь, ведь по воле не его, а своей я просила,
Что б резал он меня по горлышку, наклоняя голову мою к зимнему российскому солнышку.
Клянусь, на бога боле не сердясь, признаюсь, он нож держит, по моим молитвам так же возвратясь,
Ведь без него, что воздух режет, что его рука.