Тишина за спиной Родины

Пролог

Дым задерживался в комнате, как нежеланный гость. Виктор Стрельцов наблюдал, как клубы сизого табачного тумана медленно ползут к потолку, цепляясь за трещины в побелке. Его хрущёвка пахла одиночеством, дешёвым портвейном и пылью. За окном — ноябрь 1984 года, Москва, которую он больше не узнавал. Вернее, узнавал слишком хорошо.

Он потянулся за бутылкой, но рука зависла в полуметре от горлышка. Вместо этого пальцы нашли холодный металл нагрудного знака. «Ветеран труда». Смех, от которого сжалось горло. Двадцать лет в 5-м управлении КГБ, три благодарности в личное дело, операция «Снегирь» по обезвреживанию диссидентской группы — и вот он, апофеоз карьеры: ночной сторож на заброшенной ткацкой фабрике «Красный Октябрь».

Врачи сказали: «вялотекущая шизофрения с бредом преследования». Начальство кивнуло: да, майор Стрельцов стал неадекватен, задаёт ненужные вопросы, высказывает параноидальные идеи. Уволили по статье.

Только Анатолий Борисович, его бывший начальник, иногда звонил. Голос скрипучий, словно несмазанная дверь: «Держись, Виктор. Не пей слишком. Система... она иногда даёт сбои. Но в целом работает».

А потом вчера звонок. Не Анатолий, а его жена, плача: «Виктор, приезжай. Он просит. Умирает».

---

Часть первая. Ключ

Глава 1

Больница пахла хлоркой и страхом. В палате интенсивной терапии Анатолий Борисович лежал, уменьшившийся, как будто болезнь выела из него не только плоть, но и часть авторитета. Рак горла. «Симптом тех, кто слишком много знал и слишком мало говорил», — мелькнула у Стрельцова невесёлая мысль.

— Виктор... — голос был шепотом, выдыхаемым через трахеостому. — Возьми.

Холодные пальцы всунули ему конверт.

— Не здесь. Дома. — Анатолий посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого отправляют в один конец. — Правда хуже любого нашего бреда. Ищи «Голема». Там... там нет случайных людей.

Стрельцов хотел спросить, но медсестра уже делала знак: время вышло. Он сунул конверт во внутренний карман, там, где раньше лежало удостоверение.

На следующее утро Анатолий Борисович скончался от «остановки сердца». В сорок восемь лет.

Глава 2

В конверте было три предмета: ключ от сейфа странной формы, листок с координатами (57°38; с. ш. 43°27; в. д. — где-то под Горьким), и фотография. На фотографии — бункер военных лет, полузасыпанный землёй. На обороте карандашом: «Зареченск-17. Склад №4. Ищи глазами, которые смотрят не туда».

Стрельцов три дня пил. Не от страха, а от понимания, что инстинкт, тот самый следовательный рефлекс, который когда-то сделал его одним из лучших оперативников, проснулся. И ему уже не будет покоя.

Он продал телевизор «Рекорд», собрал жалкие сбережения и сел на поезд до Горького. В плацкарте, среди спящих людей, ему казалось, что за ним наблюдают. Но не открыто. А так, будто его ведут невидимой нитью, подталкивая в спину.

---

Часть вторая. Архив

Глава 3

Зареченск-17 оказался типичным закрытым городком: высокий забор, КПП, пропуска. Но склад №4 находился за пределами основной территории, в сосновом бору. Охраны не было. Только табличка «Запретная зона. Проход воспрещён».

Бункер нашёлся легко. «Глаза, которые смотрят не туда» оказались бетонными амбразурами, обращёнными не наружу, а внутрь периметра — как будто защищались от своих.

Дверь поддалась с третьего удара плечом. Внутри — пыль, паутина и металлический сейф в углу. Ключ подошёл.

Глава 4

Три папки. Никаких имён на обложках, только номера.

Папка №1: «Голем-1» (1970-73)

Первая страница: теоретическое обоснование. Цитаты из Павлова, Лысенко, выдержки из секретных отчётов по психотронному оружию. Цель: «Стабилизация кадрового аппарата путём минимизации человеческого фактора». Затем — досье.

Иван Петрович Семёнов, второй секретарь райкома в Калужской области. Фото «до»: мужчина 45 лет, щекастый, с родинкой над бровью. Фото «после»: тот же мужчина, но родинка теперь под глазом. Медицинская карта: «Операция по удалению аппендицита» (дата совпадает с двухнедельным отпуском Семёнова). Психологический портрет: «Склонность к либеральным высказываниям, интерес к джазу». Отчёт после «замены»: «Объект стабилен, проявляет лояльность, интересы стандартизированы».

Следующее досье. И ещё. Пять человек. Все — низшее звено, но везде отметка: «Успешная замена. Контроль установлен».

Стрельцов почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он вспомнил того самого поэта, юношу с чистыми глазами, которого отправил в психушку. «Вы не понимаете, — говорил поэт. — Они же все уже не люди. Они куклы». Тогда Виктор решил, что это метафора. Теперь он понимал: возможно, это было наивное, но точное наблюдение.

Папка №2: «Голем-2» (1978-81)

Технология усложнилась. Разделы: «Био-подготовка (пластическая хирургия, дерматология)», «Импринтинг (метод комплексного вживления воспоминаний через гипнонаркопсихотерапию)», «Контроль (система ежемесячных отчётов и корректировок)».

Здесь уже были люди уровня замминистра, генералов. Досье на Николая Егоровича Воронцова, заместителя министра тяжёлой промышленности. Фото «до» и «после» — различий почти нет. Но в графе «Особые отметки»: «Объект имел привычку потирать мочку левого уха при стрессе. После импринтинга привычка сохранена, но проявляется на 0.3 секунды позже. Требуется корректировка».

И упоминание: «Работы ведутся на базе Лаборатории №6 НИИ экспериментальной биологии (Академгородок, Новосибирск). Руководитель — профессор Орлов П.А.»

Папка №3: «Голем-3. Кремль-84» (ПЛАН)

Пустые бланки на четверых. Но должности... Член ЦК, заведующий отделом, очень старый и влиятельный товарищ. Даты предполагаемых операций: ноябрь-декабрь 1984.

Подписи: неразборчивые инициалы. Но печать — чёткая, ясная: «ОО» КГБ СССР. Особый отдел. То, что внутри системы называют «государство в государстве».

Стрельцов закрыл папки. Руки дрожали. Он ждал паники, ужаса. Но пришло странное спокойствие. Оно было похоже на то чувство, когда наконец ставишь диагноз неизлечимой болезни. Мир не сошёл с ума. Мир просто оказался другим. Более рациональным, более чудовищным.

Глава 5

Когда он вышел из бункера, уже смеркалось. В соснах шелестел ветер. Или не только ветер?

Стрельцов почувствовал взгляд. Он резко обернулся. Между деревьями мелькнула тень. Неясная, почти бесформенная. Но он знал — за ним следят. Не для задержания. Для чего-то другого.

По дороге к станции его обогнала чёрная «Волга». Стекло было затемнено. Машина проехала мимо, не замедляясь. Но на заднем сиденье, как ему показалось, кто-то сидел и смотрел прямо на него.

В поезде он нашёл на сиденье газету «Правда». Кто-то обвёл карандашом строку в передовице: «Стабильность кадров — залог успешного выполнения пятилетнего плана». Рядом — маленькая, едва заметная капля чернил. Фиолетовых. Таких чернил не было в обычных учреждениях. Их использовали в особых отделах для пометок.

Он был приманкой. Или инструментом. Или и тем, и другим одновременно.

---

Часть третья. Тень

Глава 6

В Москве он первым делом пошёл к единственному человеку, который мог знать что-то об архивах закрытых городов. Станислав Игнатьевич, бывший архивариус из Главного управления, теперь на пенсии. Жил в коммуналке на Арбате.

Дверь была приоткрыта. Стрельцов вошёл без стука.

Станислав Игнатьевич сидел в кресле. Глаза открыты. На столе перед ним — стакан холодного чая и фотография. Старая фотография, военных лет: группа солдат. Один из них был обведён чернильным крестиком.

— Станислав? — тихо позвал Стрельцов.

Ответа не было. Он подошёл ближе, коснулся руки. Холод. На шее — едва заметные следы. Не удушение. Инъекция.

На обороте фотографии почерком Станислава: «Они были первыми. Добровольцами. Не знали, во что ввязываются. Теперь их нет. А их двойники... их двойники везде».

Стрельцов схватил фотографию, вышел на лестницу. Внизу хлопнула дверь. Шаги. Неспешные, уверенные.

Он побежал наверх, на чердак. Спрятался среди хлама. Шаги прошли мимо, спустились. Тишина.

Когда он вышел, на площадке лежала пачка сигарет «Космос». Редких, дипломатических. И маленькая записка: «Цепочка ведёт в Новосибирск. Но будь осторожен: некоторые звенья — живые».

Глава 7

Лаборатория №6 формально была частью НИИ экспериментальной биологии. Современное здание, охрана, пропускной режим. Но Стрельцов знал слабое место любого режима — люди.

Он нашёл через старые связи сторожа, который работал там в семидесятые. Тот согласился встретиться на окраине города, в столовой.

— Орлов? — старик поморщился, как от кислоты. — Да, помню. Фанатик. Говорил, что человек — это несовершенная машина, и его можно... улучшить. Не помню дословно. Но боялись его все. Даже те, кто с верхами был связан.

— Что они там делали?

— Эксперименты. На животных сначала. Обезьянам что-то вживляли в мозг, меняли поведение. Потом... потом привезли людей. Добровольцев, говорили. Из уголовников, мол, тем, кто согласится, срок сократят. — Старик закурил, руки дрожали. — Но я однажды видел, как одного выводили. Он шёл, как во сне. Глаза стеклянные. И говорил чужим голосом. Совсем чужим.

— Что с ним стало?

— Не знаю. Лабораторию в конце семидесятых реорганизовали. Орлов уехал. Говорили, в Москву. Но я тебе скажу... — старик наклонился ближе, — я потом одного из тех «добровольцев» видел. В восемьдесят первом, по телевизору. На совещании у Брежнева сидел, в первом ряду. Узнал по шраму на руке. Тот самый шрам.

Старик внезапно побледнел, смотря куда-то за спину Стрельцова. — Ох... прости, мне пора.

Он встал и почти побежал к выходу. Стрельцов обернулся. В дальнем углу столовой сидел мужчина в плаще. Читал газету. Ничего особенного. Но когда он перевернул страницу, Стрельцов заметил: он держал газету левой рукой. А левый рукав плаща был неестественно плоским, как будто под ним ничего не было.

Искусственная рука? Или что-то ещё?

Глава 8

Вернувшись в Москву, Стрельцов получил официальный вызов. Бумага с печатью: «Явиться для беседы. Особый отдел КГБ СССР. Полковник Егоров».

Кабинет на Лубянке поразил своим аскетизмом. Никаких портретов, только карта СССР на стене. Полковник Егоров — человек лет пятидесяти, с лицом, на котором не осталось ни одной лишней эмоции.

— Майор Стрельцов, — голос был ровным, металлическим. — Вы проявили неожиданную активность.

— Я не майор уже. И уж тем более не ваш сотрудник.

— Формальности. Вы раскопали интересную историю. «Голем». — Егоров произнёс это слово без интонации, как диагноз. — Группа учёных-отщепенцев во главе с профессором Орловым. Проводили незаконные эксперименты по изменению личности. Мы их ликвидировали в восемьдесят первом.

— Ликвидировали? А архивы в Зареченске?

— Оставшиеся материалы. Мы за ними следили. Ждали, кто проявит интерес. Выявили вас. — Егоров откинулся на спинку кресла. — У вас есть выбор, Виктор Петрович. Помочь нам закрыть последние щели. Есть ещё несколько... объектов, требующих контроля. Вы их найдёте. Ваш опыт, ваша... особенность восприятия бесценны.

— А что я получу?

— Реабилитацию. Возвращение в систему. Или, если хотите, спокойную жизнь без вмешательств. — Пауза. — Или вы можете отказаться. Но тогда вы останетесь тем, кем являетесь сейчас: больным человеком с бредовой идеей. Которому никто не поверит.

Стрельцов смотрел на лицо Егорова. Искал «швы». Ту самую микроскопическую фальшь, о которой говорилось в папках. Но не находил. Либо технология совершенна. Либо Егоров говорил правду.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Два дня. — Егоров встал, давая понять, что беседа окончена. — Но учтите: те, с кем имел дело Орлов, не дремлют. Они могут найти вас раньше.

Глава 9

Выйдя на площадь, Стрельцов почувствовал, что за ним идут. Не скрываясь. Женщина в сером пальто, с портфелем. Она догнала его у фонтана.

— Майор Стрельцов? Можно вас на минуту?

Он кивнул. Они сели на скамейку.

— Я — майор Ирина Соколова. Аналитик Особого отдела. — Она говорила быстро, тихо. — Не верьте Егорову. Он — один из них. «Голем» второго поколения. Проект не остановлен. Он... эволюционировал.

— Доказательства?

Она сунула ему в руку микрокассету. — Запись совещания. Голос Егорова. Слушайте. Но не дома. У вас прослушка.

— Зачем вы рискуете?

— Потому что я ещё человек. А они... они уже нет. — В её глазах мелькнуло что-то, что нельзя было подделать: чистый, животный ужас. — Они создают систему, которая будет воспроизводить саму себя. Вечно. Без сомнений, без колебаний, без совести.

Она встала и ушла, не оглядываясь.

Стрельцов пошёл в парк, нашёл уединённую скамейку, достал старый плеер (ещё со службы, для прослушки). Вставил кассету.

Шум, голоса. Затем — голос Егорова, но другим тоном, без металла: «...импринтинг прошлого этапа дал сбой в семи процентах случаев. Для уровня «Кремль-84» это недопустимо. Нужно увеличить глубину наркопсихотерапии. Риск полного стирания личности? Примем. Первичная личность в данном случае — расходный материал».

Запись прервалась резким щелчком.

Стрельцов вынул кассету. Руки снова дрожали, но теперь от ясности. Он был между двух огней. Или между двух версий одного и того же ада.

---

Часть четвёртая. Ядро истины

Глава 10

Он решил найти «нулевого пациента». Того, с кого всё началось. По крупицам из папок, по намёкам, по памяти он восстановил вероятное место: специнтернат для лиц с психическими отклонениями, под Рязанью.

Проникнуть оказалось проще, чем он думал. Охрана была формальной. Интернат напоминал склад человеческого брака.

Его звали Геннадий. Или когда-то звали. Теперь он был объектом №17 в палате №3. Сидел на кровати, уставившись в стену. Лицо — восковая маска.

— Геннадий? — тихо позвал Стрельцов.

Мужчина медленно повернул голову. Глаза были пустые, как озёра тумана.

— Они сказали, я буду важным. — Голос монотонный, без интонаций. — Я согласился. Дали бумагу подписать. Там было... там было много слов. Я не всё понял.

— Что с тобой сделали?

— Взяли в комнату. Белую. Одели в белое. Дали укол. Потом... потом сны. Чужие сны. Детство, которого у меня не было. Жена, которую я не любил. Дети, которых я не рожал. — Он замолчал, будто перематывая плёнку в голове. — Потом я проснулся. И был другим. Я знал, что я — не я. Но должен был играть. Я играл. Год. Два.

— Что случилось потом?

— Сбой. На приёме у стоматолога. Боль. Острая боль. И я... я вспомнил. Кто я. Они это заметили. Приехали, забрали. Снова уколы. Но что-то пошло не так. Я не стал тем, кем был. Я стал... никим. — Он посмотрел на свои руки, как на чужие предметы. — Они оставили меня здесь. На всякий случай. Для изучения.

Стрельцов почувствовал ком в горле. Это было живое доказательство. Сломанное, нерабочее, но — живое.

— Они идут, — вдруг сказал Геннадий, глядя куда-то за спину Стрельцова. — Они всегда знают, когда о них говорят.

В коридоре раздались шаги. Твёрдые, быстрые.

Стрельцов выскользнул в окно в тот момент, когда дверь в палату открылась.

Глава 11

Поздней ночью, в своей комнате, Стрельцов наконец понял цель «Голема». Это не было захватом власти. Власть уже была у них. Это было её обезличивание. Создание системы, которая не зависела бы от человеческих слабостей, болезней, амбиций, совести.

Они заменяли людей на идеальные механизмы, которые разыгрывали ритуалы уже мёртвой веры. Как големы из мифа — глиняные великаны, оживлённые магическим словом, но лишённые души.

И ноябрь 1984 года был рубежом. «Кремль-84». Они собирались заменить верхушку. Ту самую, которая дряхлела на глазах у всей страны. Не для революции. Для стабильности. Чтобы маска никогда не спадала.

Он не мог пойти в газеты. Его объявят сумасшедшим. Не мог пойти в партию — там уже могли быть «они». Оставался один путь — саботаж. Удар по основе. По лаборатории.

Глава 12

Новосибирский Академгородок встретил его первым снегом. Лаборатория №6 стояла закрытой, на дверях — печати. Но Стрельцов знал, как проникать в такие места.

Внутри — пустота. Ни аппаратуры, ни бумаг. Только запах стерильности и... миндаля. Цианистый калий? Или что-то ещё?

В кабинете профессора Орлова он нашёл единственный предмет: фотографию на столе. Орлов с группой людей у карты СССР. Все лица знакомые по газетам. И в углу, чуть в стороне — полковник Егоров. Моложе, но узнаваемый. А на стене за ними висела схема. Трехуровневая. «Голем-1» (районный уровень), «Голем-2» (областной, министерский), «Голем-3» (ЦК). И стрелка, ведущая вверх, к пустому кругу. Без подписи.

Кто стоял над Егоровым? Кто был архитектором?

Стрельцов обыскал кабинет. В ящике стола, под ложным дном, лежал блокнот. Орлов. Последние записи:

«...Егоров настаивает на ускорении. Стареющие тела в Кремле не выдержат зимы. Нужно заменить до естественного конца. Чтобы избежать подозрений.

Но риск ошибки растёт. «Импринтинг» несовершенен. Душа (если допустить её существование) сопротивляется. Объекты первого поколения проявляли аномалии: ночные кошмары, автоматическое письмо, рисунки символов, которых не знали.

Мы создаём не людей. Мы создаём носителей. Носителей системы. Но система, лишённая хаоса человеческого, становится... чем? Монстром? Или идеальной машиной?

Иногда я смотрю в глаза Егорову и вижу там пустоту. Тот же взгляд, что и у наших ранних моделей. Не он ли стал первым успешным экспериментом? Над самим собой?

Проект вышел из-под контроля. Он больше не научный. Он теологический. Мы играем в богов, не имея представления о том, что такое человек».

Последняя запись датирована октябрём 1984: «Они переводят базу. Всё оборудование. Архивы. Куда — не говорят. Мне оставили выбор: исчезнуть или «войти в систему» в качестве консультанта. Я выбрал первое. Если читаешь это, значит, я уже мёртв. Или стал кем-то другим».

Стрельцов закрыл блокнот. Лаборатория была ширмой. Мозг проекта был там, где и должна быть власть: в Москве. На Лубянке. На Старой площади.

И тогда он принял решение.

Глава 13

Он действовал по старым инструкциям 5-го управления. Конспирация. «Тройной хвост». Легенды.

Он нашёл трёх людей. Не связанных друг с другом. Не посвящённых в суть.

Первый — почтальон в отдалённом районе. Ему Стрельцов отдал конверты для газет: «Правда», «Известия», «Литературная газета». В конвертах — выдержки из папки «Голем-1». Без комментариев. Просто факты, даты, фамилии.

Второй — старый товарищ по Афгану, теперь таксист. Ему — пакет для приёмной ЦК. Там уже выдержки из «Голем-3»: пустые бланки, печать ОО.

Третья — женщина, библиотекарь, когда-то помогавшая ему с одним делом. Ей — микрофильм с наиболее шокирующими страницами: отчёты об «импринтинге», фотографии «до» и «после».

— Что это? — спросила она.

— Сказки для взрослых, — ответил он. — Про то, как люди превращаются в кукол.

Он не просил их верить. Он просил только передать. Как передают сигнал бедствия в эфир, не зная, кто услышит.

Глава 14

Последний вечер он провёл на мосту. Смотрел на тёмную воду Москвы-реки. Вспоминал лицо того поэта. Глаза, полкие не страха, а жалости. «Вы не видите, майор? Вы все уже мёртвые. Вы просто ещё не упали».

Возможно, поэт был прав. Возможно, «Голем» — это лишь диагноз обществу, которое решило заменить живую ткань идеологии на искусственный полимер.

За его спиной раздались шаги. Негромкие, но чёткие. Он не оборачивался.

— Майор Стрельцов? — голос был нейтральным, профессиональным.

— Я уже не майор.

— Для некоторых — всегда. — Человек встал рядом. Штатский, но осанка выдавала военного. — С вами хочет поговорить товарищ...

Стрельцов наконец обернулся. Улица за мостом была пуста. Только далёкие огни и снег, начинавший падать крупными, тяжёлыми хлопьями.

— Кто? — спросил он.

Человек улыбнулся. Улыбка была идеальной, симметричной, и от этого совершенно безжизненной.

— Тот, кто ценит вашу проницательность. И предлагает работу. В новом проекте. «Голем-4». Поиск изъянов в системе. Ведь кто, как не параноик, может найти трещины в идеальной реальности?

Стрельцов посмотрел на воду. Тёмную, холодную. Потом на город. На огни окон, за которыми, он теперь знал, могли сидеть кто угодно. Или никто.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь собой. С вашей правдой. В вашей тишине. — Человек сделал паузу. — Но подумайте: разве не это вы искали? Место, где ваша болезнь — не недостаток, а преимущество?

Снег падал на лицо, таял. Как будто мир плакал холодными слезами.

— Куда ехать? — наконец спросил Стрельцов.

Человек жестом указал на чёрную «Волгу», стоявшую в тени. Задняя дверь была приоткрыта. Внутри — темнота.

Стрельцов сделал шаг. Потом ещё один. Он не знал, куда его везут. Не знал, что ждёт. Но он знал одно: тишина за спиной Родины была теперь его единственной спутницей. И, возможно, единственной правдой в мире, который решил от неё отказаться.

Дверь закрылась. Машина тронулась, растворившись в снегу и ночи.

Эпилог

В декабре 1984 года в нескольких газетах появились странные заметки в разделе «Происшествия»: о пропаже людей, которые позже находились, но «с изменениями в памяти». Их списывали на бытовой травматизм.

В приёмной ЦК один из конвертов попал в руки помощнику, который передал его по инстанции. Через два дня его перевели на работу в архив отдалённого областного центра.

Никакого расследования не было. Никаких упоминаний о «Големе».

А через несколько лет система, которую пытались стабилизировать, рухнула сама. Не от внешнего врага. От внутреннего износа. Или, возможно, от того, что даже самые совершенные големы не могут вечно играть в живых людей.

Но в тишине архивов, в памяти тех, кто выжил, оставался вопрос: а что, если проект не умер? Что если он просто эволюционировал? Приспособился к новым реалиям? Ведь для системы, лишённой идеологии, главное — выжить. В любой форме.

Даже если для этого нужно перестать быть человеком...