Старый кот. Адам Нарушевич

Поэтический перевод с польского Даниил Лазько:

Адам Нарушевич
Старый кот


В дому одном кот старый рыскал по углам,
Как вор, в ночной тиши крался по домам.

За дичью вышел он — кругом легла уж тьма;
Глядит под шкаф: из щели мышь — и в лапах уж сама.

Мелькнуло серое: ничтожный там зверёк,
В его когтях дрожит, прижатая в уголок.

Малютка, не видав ещё дневного света,
Не знала хитростей, секрета в те лета.

Она была мала — лишь вступила в сей свет;
Не знала: в нём для слабых снисхожденья нет.

Не ведала она, как мир суров и строг,
И не предвидела беды у самых ног.

Что совести коты не знают от природы,
И губят, где найдут, мышиные породы.

Где только выследят мышиного они роду,
Там чинят дерзкий суд — и множат им невзгоду.

Короче: хвать её — и в когти, как в оков;
И плач её не снял с беды густой покров.

Она, дрожа, пред ним главу свою склонила,
И лаской, как могла, свирепца умолила.

Всё красноречие, что страх рождает вновь,
Она из уст льёт вон — и стынет в жилах кровь.

Хотя была она в ученье неучона,
Ни разу не слыхала речей Цицерона.

«О храбрый Рыцарь! Пан! Воитель несравненный!
Подстольный Страж и Гетман всей большой вселенной!

Твой грозный, ярый взор и воробья страшит,
И всяк при имени твоём уже дрожит.

Скажи, какой, молю, корысти, Пан мой, ради
Меня ты губишь здесь, забыв о всякой пощаде?

Какой тебе убыток, если мне не жить?
Я кроха, я дитя — меня ли погубить?

Ещё я малое дитя, совсем ещё млада;
За что ж казнить меня? — не сделала вреда.

Ни сала не ела я, не ведала колбас,
И миски барской сроду не видала у вас.

Когда со стола крошка нечаянно падала,
Я подняла её, чтоб даром не пропадала.

Ужель за то велишь мне пасть и умереть,
Что зёрнышком могу хозяйство разореть?

А ты, о Пан, где вздумаешь — гулять лишь хочешь,
С тарелок мясо рвёшь, с жерди колбасу волочешь.

Горшки и чашки бьёшь — что под руку припало,
Меж барских ты подушек валишься, как попало.

И всё тебе прощают: так высока-то высь,
Что слова не подаст тебе поперёк и Брысь.

А я должна погибнуть участью последней
За то, что выметут метлой меня в передней?

Помилуй возраст мой! Помилуй стать мою!
У вас есть детки, братья — тем сильней молю!

Дай подрасти, дай мне нагулять жирок:
Вкуснее буду я — дай только срок.

Слезу пустил бы камень от подобных речей,
Но кот — кремень: он твёрже всех камней.

Не тронулся. «Молчи!» — сказал он ей сурово;
«Что в лапы мне попало — то моё, готово.

Не уйдёт! Откуда мысль тебе, глава,
Чтоб старый юного жалел? — пусты слова.

Я — сед, а ты — птенец, не знающий гнезда;
Расти же свой жирок: ты для меня еда.

В живот ко мне ступай! К сестрицам — в мыший строй:
Вас много в этом доме — везде шумит ваш рой.

И мне и деткам будет лакомый кусок
Твоей родни!» — сказал — и понёс в мешок.

Урок таков: младой всё просит — и глядит;
А старый слушает — да лживо лишь сулит.

1772, Zab. V, 235–240.

Аппарат к тексту

Предисловие переводчика

Данный текст представляет собой академическую стилизацию (историческую реконструкцию) русской басенной поэтики 1760–1780-х годов на материале польской басни Адама Нарушевича Kot stary (1772). Цель работы не буквальный подстрочник, а передача фабулы и риторического тона оригинала средствами русской стиховой нормы екатерининской эпохи: вольным ямбом, парной рифмовкой, ораторской речью слабого персонажа и сухой нравоучительной моралью.

Работа ориентирована на докрыловскую традицию русской басни и на практику поэтов второй половины XVIII века (Сумароков, Хемницер, ранний Дмитриев). Сохранены ключевые элементы оригинала: ночная охота кота, появление мыши, мольба и льстивые титулы, упоминания воробья, пса Брыся, финальный образ мешка, а также мораль о ложной надежде (pol. ludzic).

Источник и ссылки

1) Первопубликация: Adam Naruszewicz, Kot stary, журнал Zabawy Przyjemne i Pozyteczne, Warszawa, 1772, t. V, s. 235–240.

2) Печатный источник (позднее издание с включением басен): Adam Naruszewicz, Wybor poezyj, Warszawa: S. Lewental, 1882.

3) Электронная публикация:
pl.wikisource.org/wiki/Kot_stary
pl.wikisource.org/wiki/Wybor_poezyj
Дата просмотра: 4 февраля 2026 года.

Примечания к реалиям и именам

Пан — польская форма вежливого обращения; в речи мыши служит средством льстивой гиперболы.

Подстольный (pol. podstoli) — придворная должность в Речи Посполитой; в басне комически переосмыслена как “чин” кота в домашнем пространстве.

Гетман (pol. hetman) — высший военный чин в Польше и Великом княжестве Литовском; в басне гиперболический титул, усиливающий сатиру лести.

Брысь (pol. Brys) — кличка дворового пса; в оригинале: pan Brys, kondel stary (господин Брысь, старый дворовый пес). Важно для смысла: коту многое прощают, и даже пес не возражает.

Цицерон — символ риторического авторитета. Формула “не слыхала речей Цицерона” соответствует риторической культуре XVIII века, где Цицерон воспринимался прежде всего как образец оратора.

Мешок — в оригинале: mknal do saku (понес/метнул к мешку/саку). В русской басенной традиции XVIII века мешок легко становится знаком окончательной добычи и безвыходного положения жертвы.

О переводческой стратегии (для защиты текста)

1) Стилизация, а не буквальный перевод. Текст реконструирует то, как могла бы звучать басня Нарушевича в русской литературной норме 1760–1780-х годов. Поэтому допустимы риторические расширения, перестановка элементов фразы, подбор типовых формул эпохи и жанровые эквиваленты некоторых деталей.

2) Различие норм XVIII века и современного восприятия. Современная читательская норма (прямой порядок слов, минимализм, разговорная “естественность”) не совпадает с нормой классицизма. Инверсии, риторические паузы, усилительные частицы и высокая титулатура в басне эпохи Просвещения являются ожидаемыми и “прозрачными”.

3) Жанровая условность. Басня XVIII века оперирует условными образами, служащими моральной функции. Поэтому формулы “в когти, как в оков” и “понес в мешок” понимаются как риторические знаки несвободы и гибели, а не как бытовая зоология.

4) Риторическая традиция. Контраст “ораторской” мольбы мыши и сухой жестокости кота сохранен как главный сатирический механизм Нарушевича.

О метре и рифмовке

Метр: вольный ямб (разностопный, в пределах 4–6 стоп). Допустимы риторические паузы, инверсии и вариативность длины строки, характерные для докрыловской басни.

Рифмовка: парная (AA BB CC…), традиционная для русской басни XVIII века.

Примеры рифм именно из финального текста (для самопроверки читателем)

углам — домам
тьма — сама
зверек — уголок
света — лета
свет — нет
строг — ног
роду — невзгоду
оков — покров
вновь — кровь
млада — вреда
кусок — мешок
глядит — сулит

Словарь (только то, что реально есть в финальном тексте)

В оков — поэтическое усечение выражения “в оковы”, допустимое в стихе XVIII века ради ритма и рифмы (в данном тексте: “в когти, как в оков”).

Неучона — стилизованная архаическая форма “неучена/неученая”, характерная для языка и письма XVIII века.

Свирепец — свирепый, жестокий человек или зверь; слово зафиксировано в словарной традиции XVIII века (Словарь Академии Российской, 1789–1794).

Сулит — обещает, подает ложную надежду, “манит обещанием”; по смыслу соответствует польскому ludzic (обманывать надеждой, вводить в заблуждение).

Редакторская ремарка (защитная)

Данная редакция выполнена в жанре академической стилизации под русскую басенную поэтику 1760–1780-х годов. Поэтому некоторые особенности (инверсии, архаические формы, риторические формулы, варьирование длины строки) являются не ошибками, а нормой выбранного исторического регистра. В частности, формула “не слыхала речей Цицерона”, титулатура “подстольный/гетман” и финальная мораль с глаголом “сулит” опираются на реальную риторическую и сатирическую практику эпохи Просвещения.

Как цитировать (рекомендуемая форма)

Adam Naruszewicz. Kot stary (1772). Русская академическая стилизация под басню 1770-х годов: Даниил Лазько. Источник оригинала: Zabawy Przyjemne i Pozyteczne, 1772, t. V, s. 235–240; Wybor poezyj, Warszawa, 1882; Wikisource (дата просмотра: 4 февраля 2026 года).

Оригинал (без диакритики)

(польский текст приведён в упрощённой записи без диакритических знаков для удобства веб-отображения)

VIII. Kot stary.

Z bujnym pewnego domu bywalec ogonem,
Stary matus biegajac za zwyczajnym plonem,
Spojrzal raz w nocy pod szafa z zaciszka,
Alic drobniuchna z dziury wyleciala myszka.
Niedawno sie biedniuchna ukazala swiatu.
Nie skonczyla mysiego snadz nowicyatu,
Ani nabyla tego z doswiadczenia,
Jak sa kotowie wolnego sumnienia,
Ktorzy kedy tylko moga,
Wywieraja na myszy swa zuchwalosc sroga.
Slowem, lap za nia matus w nielutosne spony.
Ona mu czyni niziuchne uklony
I co tylko nieszczesliwa
Dola wiezniom wymowy dac moze, dobywa;
Chociaz zgola nieuczona,
Nie czytala Cycerona.
"Mosci waleczny panie, slawny wojowniku,
Katow tutejszych podstoli, strazniku!
Od ktorego sie mocy i poteznej broni
Zaden wrobel nie uchroni,
Coz ci, prosze, po mej stracie?
Niewielka ja uczynie kleske panskiej chacie:
Jeszczem maluchna dziecina;
Orzechowa mie nakryje lupina.
Jeszczem sie nigdy nie wkradla
Ni do sera, ni do sadla;
Anim widziala polmiska,
Jak zyje, zdala i zbliska.
Jesli kiedy ze stolu drobna okruszyna
Spadla, tom wziela: coz to za grzech? co za wina?
Czyliz ja przez to, ze zjem ziarneczko w komorze,
Dom gospodarski wymorze?
Wasza mosc, zacny panie, bywasz wolnie wszedy;
Sciagasz mieso z talerzow, a kielbasy z grzedy,
Tluczesz szklanki i garnuszki,
Wylegasz sie pomiedzy panskiemi poduszki.
A przecie-s tyle znalazl i laski i wiary,
Ze ci tego nie zganil pan Brys, kondel stary.

Ja zas mam ginac w mej mlodosci kwiecie
Za to, co sie podepce, lub co sie wymiecie?
Uzal sie nad mym wiekiem, nad moja postacia.
Masz, wasza mosc, swe dziatki, masz krewnych, masz bracia.
Zaczekaj, niech urosne, niech troche utyje;
Bedziecie ze mnie mieli lepsze delicyje".
Takie mowy moglyby zmiekczyc same glazy;
Ale pan kot surowszy nad nie tysiac razy,
Nie dal sie uzyc. "Milcz, zdrajczyno! - rzecze.
Juz to nigdy nie uciecze,
Co mi sie w garsc dostalo. Skad ci to mniemanie,
Aby stary nad mlodym mial politowanie?
Ja-m osiwial, tys z gniazda ledwo co wypadla.
Idzze mi dodawac sadla,
Smaczna potrawko, tam, gdzie twe siestrzyce.
Pelno was siedzi w tej-tu kamienice.
I ja i dziatki moje beda jeszcze mialy
Z twej familii grzeczne specyaly".
To mowiac, mknal do saku placzaca nieboge.
A ja coz z tej czy bajki, czy prawdy wniesc moge?
Oto to: ze sie mlody klania, prosi, trudzi,
A stare go dziadzisko prozno tylko ludzi.

1772, Zab. V, 235–240.

Литературный анализ

Басня Kot stary («Старый кот»), написанная Адамом Нарушевичем в 1772 году, представляет собой характерный образец польской литературы эпохи Просвещения. В этом произведении традиционная эзоповская форма наполняется актуальным социальным содержанием, а аллегорический сюжет служит инструментом для критики общественных нравов.

Структура и форма

Произведение построено как нарративное стихотворение с развитым диалогом. Формально оно следует канонам польской басни XVIII века: силлабический стих (типичный для польской поэзии XVIII века 13-сложник с цезурой) и парная рифмовка (AA BB CC…) создают эффект непринужденного рассказа. В русском переводе эта структура передана вольным ямбом, соответствующим традиции русской басни.

Композиция четко делится на четыре части:
1. Экспозиция: описание старого кота, «ветерана» домашних охот (stary matus).
2. Завязка: появление мыши и ее поимка (Slowem, lap za nia matus).
3. Кульминация: риторически изощренная мольба жертвы и короткий, циничный ответ хищника.
4. Развязка: гибель мыши, унесенной добычей (mknal do saku), и авторская мораль.

Особенностью текста является стилистический контраст: речь мыши стилизована под высокую ораторскую прозу (с упоминанием Цицерона, высокой титулатурой), тогда как реплики кота и авторский текст выдержаны в сниженном, бытовом регистре. Контраст регистров выполняет сатирическую функцию: высокое красноречие жертвы обнажает свою беспомощность перед грубой силой, а короткая «деловая» речь хищника выявляет истинный механизм власти. Нейтральный, слегка иронический тон повествователя связывает оба регистра и превращает частный случай в обобщающий социальный урок.

Темы и мотивы

Центральная тема басни — конфликт между силой и слабостью, опытом и наивностью.
Кот олицетворяет власть, цинизм и право сильного. Он старый «матус», который не поддается на уговоры, так как знает цену словам и руководствуется лишь инстинктом (или выгодой).
Мышь — символ юности, неопытности и доверчивости. Ее попытка использовать риторику («красноречие») против грубой силы оказывается тщетной.

Этот конфликт прочитывается как социальная аллегория: отношения между патроном и клиентом, вельможей и просителем, старшим поколением и молодежью. Кот, наделенный привилегиями (ему прощают разбитую посуду и кражу еды), судит мышь за крошку хлеба — классический мотив несправедливости феодального суда.

Стиль и язык

Язык Нарушевича в этой басне строится на контрасте регистров, что создает комический эффект.
Ирония: мышь обращается к коту как к «рыцарю», «гетману» и «подстольному», возвеличивая своего палача.
Бытовая детализация: упоминание колбас, посуды, подушек, пса Брыся (kondel stary) заземляет сюжет, делая его узнаваемым для современников поэта.
Риторика: фраза «не читала Цицерона» (nie czytala Cycerona) подчеркивает искусственность и бесполезность учености перед лицом грубой реальности.

Финальная мораль — «младой кланяется… а старый… морочит» (ludzi) — подводит итог: в мире, где правит сила, надежды слабых на справедливость или милосердие оказываются лишь иллюзией.

Исторический контекст

Басня создана в период расцвета польского Просвещения, когда литература активно вмешивалась в общественную жизнь. Адам Нарушевич, будучи не только поэтом, но и историком, близким к кругу короля Станислава Августа Понятовского, использовал жанр басни для дидактических целей. Его сатира направлена против лицемерия власть имущих и наивности тех, кто верит в их благородство. В польской литературной традиции эта басня стоит в одном ряду с произведениями Игнация Красицкого и Станислава Трембецкого.

К вопросу о переводах

В доступных библиографических источниках (включая антологию «Польская лирика в переводах русских поэтов», 1969) опубликованного перевода басни Kot stary на русский язык не обнаружено. Известны переводы других текстов Нарушевича, например, оды «Гимн к Богу» (перевод Даниила Лазько, 2025). Упоминания о переводах других стихотворений (таких как «После смерти все равны») в широкой печати носят фрагментарный характер и требуют уточнения. Предлагаемая версия басни является попыткой восполнить этот пробел.