Две стаи. Последний рывок

Застыла зона в ледяном молчанье,
Тайга кругом — на сотни вёрст зима.
Скупое телеграфное посланье
В один момент свело его с ума:
«Сынок, прощай. Не встречу у порога.
Больна смертельно. Сил уж больше нет».
В груди вскипела чёрная тревога,
И лишь побег — единственный ответ.

Какой тут срок, когда родная гаснет?
В груди рванулся загнанный зверёк.
Над беглецом конвой теперь не властен,
Он в эту ночь решился на рывок.
Он стал волчонком в эту ночь глухую,
Сменив барак на волю и пургу.
Рывок в тайгу, в стихию ледяную,
Оставив жизнь на дальнем берегу.

Взревела вышка, прожектора взметнулись,
И белый снег принял его следы.
А за спиной ворота распахнулись,
Спуская свору на тропу беды.
За ним неслась, дыша морозным паром,
Двойная стая, чуя свежий след:
Одни — с клыками и звериным жаром,
Другие — сталью метили в рассвет.

Он грыз сугробы, задыхаясь бегом,
Матёрый волк средь белых стылых лап.
Он шёл на свет, ведомый оберегом —
Лицом святым, что в памяти не слаб.
Но глаз холодный лёг в прицел винтовки,
Над лесом сухо щёлкнул приговор.
Удар под сердце. И конец сноровке.
Затих навеки беглый, грешный вор.

Упал лицом в хрустящую перину,
И алый мак на белом расцветал.
Слабела кисть, ломая жизни льдину,
Но фото мамы он в руке сжимал.
Глаза закрылись. Стихло эхо лая.
Снег заметал кровавую струю.
Лежал волчонок, стаю обгоняя,
Уже в другом, неведомом краю.

А в старом доме, в тишине унылой,
Упала тень на путаный порог.
Мать до последнего в себе хранила
Надежду, что придёт её сынок.
Она ушла в холодное безмолвье,
Не зная, как закончен был побег —
Что он лежит у леса в изголовье,
Окрасив алой кровью белый снег.