Точки соприкосновения

Борис отпрашивался на рыбалку как на священнодействие.

«Любимая, — говорил он, обнимая свою Мариночку за внушительные плечи. — Мне нужно побыть одному. С водой поговорить. С душой. Вернусь обновлённым».

Марина фыркала, но отпускала. Она знала, что «побыть одному» означало одно: Борис желал «назюзиться» в одну харю и чтобы никто не зудел над ухом. Внутренне она вся полыхала от этой мысли и осуждала, но понимала — для стойких, крепких отношений мужику надо давать поблажку. Да и свою выгоду она с этого имела: Борис всю неделю после рыбалки был тих и покладист, что в глазах Маринкиных подруг было несомненным плюсом.

---
В тот раз Борис укатил в такую глухомань, где даже сотовый клал крест. Лёд на озере был чёрным и прозрачным, как стекло. Борис пробурил лунку, расстегнул полушубок, достал заветную «беленькую». Первый глоток обжёг душу. Второй — смазал взгляд. И тут он увидел Их.

Прямо подо льдом, в метре от лунки, смотрели на него два огромных, круглых, фосфоресцирующих глаза. Зеленовато-жемчужные, с вертикальными зрачками, как у огромной кошки. И в них читалась тоска. Такая бездонная, ледяная, тысячелетняя тоска, что Борис аж присвистнул и вылил себе треть стопки на валенок.

«Мать честная… Русалка?» — прошептал он.

Глаза моргнули медленно, сонно. А потом он разглядел и остальное. Бледное, почти прозрачное лицо с острым подбородком. Распущенные водорослевые волосы. И два весьма выразительных, если можно так сказать, бюста, прижатых к нижней стороне льда. Борис поплыл улыбкой.

Он капнул немного водки в лунку. Глаза подо льдом сузились от удовольствия. Он бросил кусочек сала. Из темноты мелькнула тонкая рука с длинными ногтями и схватила угощение.

Так и завязался их странный роман.

---

Борис стал ездить каждую неделю. Он нёс русалке дары: водку, сало, дешёвые серёжки из «Фикс Прайса». Она являлась, прилипала к его лунке, и они смотрели друг на друга. Он — вниз, она — вверх. Он рассказывал ей про Марину, про работу, про пробки, про всё на свете, что накопилось, настоялось. Она молчала. Но её глаза говорили. В них была глубина озёрной воды, умного бабьего понимания и бесконечного ожидания. Борис влюбился. Нежно и трепетно. Настолько, что стал называть Маринку «русалочкой» и даже завёл рыбок.

Но вскоре, намётанный женский глаз заподозрил неладное.
Марина оказалась женщиной действия. В одну из запланированных «отлучек» она спрятала ключи от «Нивы», а сама легла на диван тяжёлой, непроходимой глыбой обиды. Борис упрашивал, хныкал, но Марина была непреклонна.

«Сиди дома, гнусный бабник!»

Прошла неделя. Две. Борис томился, как узник. Он думал только о тех глазах. О той тишине.

---

А на озере творилось нечто непотребное. Русалка, окрещённая Борисом Мальвиной (почему-то), привыкла к регулярным визитам, подаркам, к вниманию, и, главное, к волшебной воде, что наливал в лунку весёлый рыбак. Она ждала. Сначала день, потом два. Она не отплывала далеко от лунки, уставившись в ледяной потолок, за которым должно было появиться его красное, любимое лицо.

Но лица не было.

Тоска в её глазах сменилась тревогой, тревога — отчаянием, отчаяние — навязчивой идеей. «Увидеть его. Увидеть во что бы то ни стало». Она прижималась к льду всё теснее, пытаясь разглядеть хоть тень на берегу. Она грезила, замирала в ожидании, не отплывая ни на секунду.

А на улице ударил крепкий, двадцатиградусный мороз.

Лёд нарастал снизу, сантиметр за сантиметром.

Мальвина не заметила, как её прекрасные, выдающиеся розовые соски примерзли к ледяному потолку. Плотно и намертво. Она забулькала, зашипела, но оторваться не могла. Она висела подо льдом, как антикварная, диковинная люстра. Её огромные, жемчужные глаза, полные ужаса и разочарования, смотрели вверх.

---

Через месяц Борис, наконец, вырвался. Он мчался на озеро, сердце колотилось. Он выбежал на лёд к заветной лунке. Она была засыпана свежим снегом. Сметая его дрожащими руками, он наконец пробился к старому льду.

И увидел.

Подо льдом, точно в музейной витрине, в странной и нелепой позе, висела его русалка. Она была полужива (глаза медленно повели в его сторону). Борис застыл в немом ужасе. Потом хохот, дикий, истерический, вырвался из его груди и прокатился по безмолвному лесу. Он смеялся до слёз, катаясь по снегу.

А потом достал из рюкзака термос с горячим чаем (Марина всучила, заботливая) и стал аккуратно, кружкой за кружкой, лить тёплую воду на лёд вокруг точек соприкосновения.

Оттаивала она долго. Очень долго. И всё это время её глаза смотрели на Бориса. И в них теперь, вместе с древней тоской, жила новая, очень человеческая эмоция — чувство ущемлённой женской гордости.
Оттаяв, Мальвина посмотрела на него в последний раз. Это был взгляд, который для любого мужика яснее слов: так смотрят, когда бьют со всей дури ногой в пах. Но у неё был хвост. Поэтому она просто развернулась и уплыла в чёрную прорубь, не оглядываясь.

Больше он её не видел. Интерес к зимней рыбалке у Бориса как-то сам собой испарился. Зато он завёл дома большой аквариум и подолгу смотрел на рыбок. Молча. Марина была довольна его домашностью. Хоть одна странность её всё же смущала. С той самой поры, перед близостью, Борис просил Маринку раздеться и прислониться сосками к холодному стеклу аквариума с обратной стороны. И помолчать. Просто помолчать, глядя в потолок.

Марина списывала это на странную мужскую романтику. А Борису в эти минуты казалось, что он снова там, на льду. И тишина вокруг была той самой — глубокой, ледяной и полной понимания.