Снежок

Марья охала, плакала, заламывала руки. Василий сурово молчал, но в глазах его глубоко засела скорбь. Соседи, старые дурни, отпустили свою Снегурку с несмышлёнными девчонками, шумными, потными, с пухлыми пальчиками, липкими, в меду да в ягодном соке, - и вот что вышло, и нет Снегурки больше, и Марье с Василием виделось, будто это не мёд с соком ягодным, будто кровью да нутряным жиром перепачканы розовые, нервно перебирающие подолы фартучков детские пальцы.

В погребе, в самом стылом углу, покачивается слаженная Василием люлька, а в люльке - их снежок-Игорёк, совсем младенчик ещё. Весело гулит и облизывает кулачки - ладненький, беленький, пуще душеньки матерью с отцом любименький.

Так и не уснули в ту ночь в избе: Марья, кутаясь в шерстяную шаль, кормила Игорька, купала в ледяной дождевой воде, а потом долго и напряжённо вглядывалась в тихо, сыто и спокойно сопящее белое личико. Василий перекладывал, пересчитывал, шептал губами, сдвинув брови. Под утро муж с женой, не проронив ни слова, обменявшись лишь короткими взглядами, споро и дружно принялись вязать тюки. День обещал быть пасмурным, но не дождливым, и до дальней северной губернии, где осел брат Василия, они рассчитывали добраться к завтрему, не позже полудня. А там-то уж люди поболее местных понимают, не оставят бежавшую семью. Марья с Василием ещё наглядятся на ненаглядного Игорька, ещё понянчат внуков. Уже заложена повозка, и гнедая лошадка нетерпеливо переступает копытами.