Три граната и горсть оливок

Мира - красавица, добрая и умная, пляшет по дому, смахивая пыль с полок, щебечет с птицами и перемурлыкивается с кошками. Мира - сирота. Её родной отец давно уже закопан, отпет и оплакан, а огромная мощная мать который год бьётся в агонии, сопровождающейся то потопами слёз, то приступами тупой ярости, когда, смахивается, разбивается и топчется всё вокруг, то внезапными вспышками самоповреждений. В один, тот самый день Мира не выдержала, собрала чемоданы, забрала кошку, птичку, дракона и бежала из трясущейся избушки, куда глаза глядят. Так что теперь Мира - при живой, но невменяемой матери сирота.

Глаза Миры никуда, в сущности, не могли уже глядеть, опухнув от слёз, когда она наткнулась на чистую белёную стену. Лес давно закончился, сменившись сначала полем, потом - степью, а там уж и пустыней. Стена, конечно, была частью дома. Дом принадлежал Атешу. Атеш был молод, много моложе разлагающейся матери, ясноглаз, обжигающе горяч, с прямой спиной и сильными ногами. Атеш знал время собирать и время разбрасывать. Атеш хорошо помнил время войны и был уверен, что сейчас время - миру. Атеш был добродушен и часто ленив. Атеш не был богат, но сердце его было бездонно, безгранично. Он удочерил Миру, как и многих до неё, и настало время Миры.

От пережитого горя Мира совсем забыла языки птиц и кошек, а язык Атеша всё никак не могла понять, как ни силилась. Единственным её собеседником оставался дракон. Но у дракона был язык огня в рукаве, и они с Атешем, пусть и переглядываясь грозно и колюче, оба им владели. У Миры же не было и этого. Дракон целыми днями изрыгал пламя, а к Мире возвращался только поздно вечером. Мира была уверена, что эти огненные потасовки до добра не доведут, пока однажды дракон не вернулся от Атеша с горстью оливок. Из них ещё предстояло сделать масло, но Мира поняла, что дракон тут не пропадёт.

Птичке у Атеша жилось вольно - в этом доме все любили птичек. Она беззаботно щебетала, летая по всем комнатам, и все ей были рады. Крылья её крепли, а голос становился всё сильнее. Атеш смеялся, видя птичку, и каждый день бросал ей зёрна трёх гранатов, чтобы ни в чём она не испытывала нужды. Гранаты Атеш чистил сам: он любил это делать, и выходило у него ловко.

Каждый день Атеш приходил и к Мире, падчерице, про которую, кажется, сразу забыл, что она - падчерица, и, как родную, приглашал танцевать. Мира откуда-то знала, чего он хочет, хоть и не понимала ни слова - к тому же редко с какой девушкой в доме Атеш ещё не танцевал (некоторые после первого же танца бежали из этого дома без оглядки, но Атеш, кажется, этого не замечал - да и поток новых падчериц не собирался иссякать). Но, вот беда, Мира была уверена, что это совершенно невозможная грубость, чёрная неблагодарность - ответить на приглашение абы как или вовсе пуститься в пляс молча. А языка Атеша она не знала, всё ещё не знала, поэтому в ответ на каждое приглашение только стояла и смотрела в пол.

Атеш продолжал приходить ежедневно. Ничто в мире и ничто в Мире не смогло бы заставить его прекратить попытки. И однажды он дождётся, и Мира примет приглашение, безупречно соблюдя правила грамматики и этикета, и они закружатся, стремительно и неистово, а после танца Миру будет ждать подарок, а дальше - кто знает? Посмотрим.

А кошка осталась кошкой. Просто в одно из ленивых воскресений родила львёнка.