***

Бокал вина, во взгляде – пламя,
Плевать на шёпот за спиной.
Она пришла сюда за нами,
А может – просто за собой.

В кабацком дыме, в гуле пьяном
Сидит, закинув ногу ввысь.
Её не взять дешёвым планом,
Ты подойти к ней – замахнись!

Смеётся дерзко, рушит стены,
Блестит на пальцах серебро.
В её крови – не страх, а вены,
Где бьётся дикое добро.

«Эй, бармен, лей! Не надо меры,
Сегодня я – сама закон».
В ней столько силы и химеры,
Что тонет в крике саксофон.

Ей тесен мир, ей мало места,
Она – пожар, она – обрыв.
Не чья – то тень и не невеста,
А чистый, яростный порыв.

Снаружи – тьма и хриплый вой мотора,
Здесь – джаз хрипит, как старый граммофон.
Она уйдёт без слов и без надзора,
Растаяв, как полночный полусон.

Она встаёт. На плечи – мех холодный,
В зубах – зажатый крепко «Беломор».
Её оскал – изящный и голодный,
Последний, без пощады, приговор.

Ни взгляда в зал, ни жеста на прощанье,
Лишь каблуков сухой и дробный стук.
Она – само сплошное отрицанье,
Змея, скользнувшая из жадных рук.

Толкнула дверь – и растворилась сразу,
Где ночь глотает тусклый свет витрин.
Как брошенная вскользь, со злостью, фраза,
В густой туман, в толпу разряженных павлин.

Лишь на столе – пустой бокал и пепел,
Да терпкий шлейф «Шанели» у окна.
Мираж был слишком призрачен и светел –
Была и нет. Лишь ночь. И тишина.