Яранск. На перекрёстках памяти

Продолжение. Начало здесь http://stihi.ru/2026/02/03/1533

ПЕРЕЕЗД В ЯРАНСК. ПИСЬМО СТАЛИНУ

Переезд был в большей степени вынужденным. Новый директор Знаменского сельхозтехникума, некто Югов, пользуясь беззащитностью мамы после распада семьи, решил её вытеснить, заменив своей молодой любовницей, на которой он потом и женился, оставив жену с тремя детьми. В этой истории мать отмечала один момент. Югов якобы мог сгладить увольнение мамы, если бы я после 7 класса поступил в техникум, как сделал мой товарищ Стасик Попов. Но мама твёрдо сказала, что я должен заканчивать десятилетку. Это решило дело, и мама была уволена, хотя преподавателем была безукоризненным.

Но дело так она не оставила. По её словам, а я по малолетству в её дела не вникал, она написала письмо-жалобу на имя И. В. Сталина, и результат не замедлил сказаться: пришло указание её восстановить. Но обратно в Знаменку переезжать уже смысла не было. Хотя много лет, вплоть до 1969 года мама жила в Яранске на частной квартире.

Пишу об этой интересной для меня истории из нашей жизни только потому, что мать при жизни, когда возникал вопрос о справедливости государственной власти "при Сталине", подчёркивала, что ей, провинциальной учительнице, помогли восстановить справедливость, хотя она ей не воспользовалась, и сделано это было оперативно. В связи с этим Сталина она никогда не осуждала.

В ТИФОЗНОМ БАРАКЕ

В 5-м классе, в самом начале, где-то в октябре-ноябре 1943 года я подхватил сыпной тиф и попал в больницу в Яранске. Тогда ещё с нами были отец и бабушка. Положили меня в палату в инфекционном бараке. Помню, в ней было четыре койки, и одна из них была занята взрослым мужиком. Остальные три занимали подростки, включая меня. Я оказался на койке вблизи окна. 

Инфекционный барак больницы представлял собой одноэтажное, приземистое, длинное деревянное здание, расположенное за больничной оградой. Под окнами снаружи во всю длину здания проходил уступ, которым заканчивался фундамент. Он позволял приходящим к больным удобнее заглядывать в окна, опираясь или даже забираясь на него.

Внутри здания был длинный коридор, по сторонам которого располагались палаты. В конце коридора была уборная. Там я впервые увидел спусковое сливное устройство. Оно мне чрезвычайно понравилось и поначалу даже испугало, когда я дёрнул за висящую грушу и был ошарашен нарастающим скрипящим и шипящим звуком воды из расположенного под потолком бачка. Мне подумалось: а вдруг я сделал что-то не так, и льющаяся сверху вода, наполнив унитаз, польётся и дальше. Но скрежет и шипенье стали затихать, вода, сделав своё дело, перестала течь, и я успокоился. Этому еще способствовала теплота в уборной, где температура была несравненно комфортнее.

Тиф остался в моей памяти как болезнь, до предела меня ослабившая. В начале и до уборной дойти я не мог. Мне ставили горшок к кровати, после чего долго не выносили его, и взрослый мужик начинал орать, что он не может находиться в атмосфере миазмов.

Наконец его куда-то перевели, а я сделал первую попытку добраться до уборной. Она окончилась удачно. Хотя палата была по тем измерениям достаточно далека, я, цепляясь за стены коридора и опираясь на них, добрался до уборной без посторонней помощи. Правда, посередине пути, чтобы перевести дух, мне пришлось то ли присесть, то ли наполовину прилечь. Зато потом, окрепнув духом, я уже горшком не пользовался.

Не помню, чем нас кормили и как лечили. Помню, как однажды мама принесла каравай ржаного хлеба. Мне его передали, и я тут же решил поесть. Долго я не мог справиться с караваем и, полусидя в постели, вертел его в руках, пытаясь отрезать краюшку. Я не заметил, что снаружи через окно за мной наблюдала мама. Потом она мне рассказала, что чувствовала, наблюдая за моими бессильными движениями, не в состоянии помочь.

В инфекционный барак никого из посторонних не пускали. Однажды меня навестил мой друг Стасик Дождиков. Забравшись на уступ под окном, он с радостным видом здорового и всем довольного человека сообщил о школьных новостях, особенно подчеркнув, что меня, вероятно, исключат из школы.

Я был ещё достаточно слаб и апатично прореагировал на его сообщение. В палате время тянулось медленно и было скучно. Разговоры с соседями ничем интересным не запомнились. Разве только один из больных, парень лет семнадцати, Дегтярёв пытался изобразить из себя блатного, знакомя остальных с тюремными песнями.

Попалась мне и одна книга, запомнившаяся мне своим названием "Слёзы" и экзистенциональным содержанием, не оставившая в моём сознании ничего, кроме каких-то тягостно-печальных переживаний героев. Автора я не запомнил. Думаю, он относился к плеяде тех писателей начала ХХ века, которые искали себя в новых литературных направлениях - декадентстве, имажинизме и других модных направлениях.

ФЕДОТЬЕВНА

Наконец болезнь прошла, и я появился в школе в своём 5а классе бледный, слабый, категорически отставший от всех по всем предметам. Мама подыскала мне новый угол в Яранске у одинокой старухи, старушкой её назвать было трудно за её мощную фактуру и неукротимый нрав верующего человека, по имени Федотьевна. Она была единственной владелицей дома с каменным низом. Кроме меня у неё в подселении была эвакуированная женщина с двумя девочками-подростками.

Долго у Федотьевны я не прожил. В начале весны 1944 года платить за угол стало нечем, картошка кончилась, и отец договорился со своими знакомыми в Яранске об "уголочке", пока я не закончу 5-й класс.

СОЧИНЕНИЕ НА СВОБОДНУЮ ТЕМУ

Из школы, как предполагал мой друг Стасик, меня не исключили. В момент моего появления в классе как раз было задано сочинение на свободную тему. Что я мог написать? Мой товарищ стал писать изложение по рассказу о животных из сочинений Сетона Томпсона.

Я знал такие сочинения, но мне из чувства противоречия не хотелось писать ничего подобного. Я сидел и думал, что ничего хорошего у меня не получится. Ничего не придумав, решил написать о себе, как я представляю своё будущее после затяжной болезни.

На двух страницах написал, что за время затяжной, почти месячной болезни, сильно отстал и многое сейчас не помню и не знаю, но хочу всех догнать и продолжать учиться в школе. Закончив "откровение", я, как другие ученики, положил свои листочки на стол учительницы и ушёл с тяжёлым чувством, ни на что не надеясь.

На другой день в классе был разбор сочинений. Оказалось, что моё искреннее изложение своих мыслей о настоящем и будущем было, по мнению учительницы, лучшим. Его даже поместили в стенную газету.

Конечно, сыграло роль высказанное мной желание бороться за жизнь, несмотря ни на что, догнать после болезни остальных и продолжать учиться. Это совпадало с принципиальной направленностью воспитания в школе и сыграло главную роль в оценке моего "откровения". В дальнейшем я, действительно, подтянулся и благополучно перешёл в 6 класс.

Отрицательным было то, о чем я впоследствии не жалел - необходимость оставить музыкальную школу, в которую я поступил по классу скрипки одновременно с началом учебы в 5-м классе. Учебную скрипку я долго не сдавал в музыкальную школу, пока оттуда не поступила команда её вернуть. До болезни я ничего не успел выучить, кроме нот, а занятия сольфеджио я с трудом переваривал. Но живя у Федотьевны, я из-за озорства доставал скрипку и пиликал на ней. Единственными моими слушателями были эвакуированные девочки и кот.

РАБОТА В КОЛХОЗЕ

В средней школе с 5-го по 9-й классы в сентябре мы работали в колхозах в различных деревнях. По мере того, как мы взрослели, нас заставляли теребить лён, жать, копать картошку, молотить, ездить на лошади сдавать зерно на приёмные пункты.

Мне даже однажды довелось сушить зерно в овине. Этим я занимался с другим деревенским подростком. Это первобытное занятие осталось в моей памяти на всю жизнь. Овин представлял собой глубокую выкопанную яму, прикрытую сверху навесом из жердей. На этот навес, ограниченный боковыми стенками, наваливаются снопы с недозрелым зерном. Горячий воздух с дымом от разведённого в яме костра, поднимаясь вверх через снопы, сушит зерно. Нашей обязанностью было следить и поддерживать огонь в яме и не допускать загорания снопов. Мы забирались в яму и располагались лёжа вдоль костра. Дым не мешал, так как он устремлялся вверх. Время проходило во всякой болтовне.

Конечно, работая осенью в деревнях, мы там не мылись. В избах нас устраивали спать на полу или на полатях. На полу мы лежали вповалку, и естественно, нас постоянно одолевали вши. Приходя из деревни домой, бельё я отдавал маме, и она его прожаривала, чтобы от них избавиться.

Кормили нас по-разному. Всё зависело от председателя и наших руководителей - учителей, которых посылали с нами на работу. Учитывая, что время было военное, голодное, особых требований не было. Да и какие могут быть требования у детей, которые и дома недоедали.

Запомнился один случай. После работы нас кормили в две смены, так как детей было много. Обед состоял из картовника, картофельного супа, в котором картошка находится в состоянии растворённого в воде пюре. Кто-то заметил, что, споласкивая посуду от первой смены, ополоски выливают в котёл с супом, чтобы больше осталось на обед для второй смены. Вмешалась учительница и происшествие это замяла. Мы же, по малолетству, быстро всё забывали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОЛХОЗА ПЕТУХОВ

Осенью 1947 года нас послали в дальнюю деревню копать картошку с запозданием, в октябре месяце. Я уже был учеником 9 класса. К этому времени классы стали малочисленными, война уже кончилась, и народ по разным причинам разъехался в разные края, а многие из прежних школьных товарищей поступили после 7-го класса в ПТУ, ФЗО и другие училища или просто бросили школу.

Добирались мы с другом Юрой Безденежных пешком. Идти надо было 18 - 20 километров. День был коротким, моросил холодный дождь со снегом. Под ногами была сплошная грязь. Быстро смеркалось и пришлось искать ночлег в попутной деревне. В одну избу нас пустили и уложили на пол. Мы были такими уставшими, что тут же уснули мертвецким сном. Сняли только обувку. У меня были лапти с онучами. Утром проснулись и тихо ушли.

Ночью подморозило, выглянуло солнце и идти было легко. Добравшись до места работы, мы узнали, что туда уже пришли и другие учащиеся из нашей школы, главным образом из 10-го класса. Нас накормили отменным мясным супом, было и второе блюдо, тоже необычно вкусное. Мы узнали, что председатель колхоза - фронтовик, по фамилии Петухов. Почему запомнилась фамилия этого человека? Потому что в тех условиях он отнёсся к нам по-человечески, даже по-отечески. Нас хорошо и вовремя кормили, жили мы в избах у хозяев в тепле и в сносных условиях. Работали хорошо. Вспоминаю ту работу с удовольствием.

Хотя читающему эти строки покажется: что тут хорошего? Выкапывали картошку из земли, уже покрытой промёрзшей коркой. Обычно я вилами или лопатой выламывал верхний слой с частью примёрзших к нему картофелин. Остальные подбирал напарник, когда я их выкапывал. Уж не знаю, куда потом шёл этот картофель. Мы как-то об этом не задумывались. Были сыты, молоды, а потому веселы.

СИЛА ЕСТЬ

Ещё один случай, связанный с сельхозработами. В деревнях тогда практически не было мужчин, не считая стариков и инвалидов. Еще не все демобилизованные вернулись из армии. Работы проходили на току. Женщины провеивали зерно. Затем оно засыпалось в мешки. Мы, ребята-подростки, помогали грузить мешки на подводы. Среди мешков были уже приготовленные к погрузке мешки с льняным семенем. Они тяжелее, чем с зерном, овсом или рожью. Я решил возгордиться своей силой и взялся погрузить один из мешков. Попался со льном, это я почувствовал, когда присев, стал взваливать его на спину. Помню, женщины уставились на меня, на минуту прекратив работу. Я же вместо того, чтобы отступиться, стал поднимать мешок, почувствовав его неподъёмную тяжесть, выпрямился и попытался сделать шаг к телеге. Ноги мои подкосились, и я рухнул вместе с мешком на гладкую поверхность под громкий смех женщин. Так поделом была наказана моя гордыня.

КАРТОШКА - ВТОРОЙ ХЛЕБ

Годы учёбы в средней школе для меня не были равноценны. С 5-го по 7-й классы учился я не очень хорошо, потому что был оторван от дома. Жить приходилось в Яранске на частных квартирах у разных хозяев.

Домой в Знаменку я обычно возвращался пешком на выходные и праздники. Мама за проживание платила натурой - картошкой. Хозяйка обычно готовила обед из того, что приносила ей мама или я, когда приходил из дома в Яранск. Разносолов не было, удивительно, но я как-то не ощущал недостатка в питании, а они были существенными. Есть хотелось постоянно, но мы как-то перебивались. Мама сначала продавала на рынке что-то из одежды и посуды или меняла на муку. Но эта возможность быстро исчезла.

Выручал огород и второй хлеб - картошка. В Знаменке преподавателям, служащим и другим работникам выделялись участки для посадки картошки. Её запасали на зиму, ею расплачивались.

Начинали подкапывать картошку, не нарушая куста, как только она становилась достаточно крупной. В этом я достиг большой ловкости. Тонкие сильные пальцы в рыхлой земле находили подходящую по размеру картофелину и отщипывали её. Так набирался котелок для обеда. На зиму запасали картошку, закладывая её в подвал. У нас подвала не было, и маме каждый раз приходилось договариваться с кем-либо из частников, имеющих дома с подвалами. Проблем с этим не возникало. Люди всегда пускали в свои подвалы и платы не брали.

ЯБЛОКИ

До восьмого класса я был хулиганистым подростком. Один случай чуть не послужил причиной исключения из школы. В начале седьмого класса я жил на квартире в доме, двор которого граничил с садом частного дома на соседней улице. Была поздняя осень, с утра уже подмораживало, но на яблонях ещё оставались яблоки.

Сад ограничивался оградой из двухметровых жердей. Я с вожделением посматривал на румяные яблоки, висящие на ветвях. Сразу за яблонями был довольно густой малинник, а перед ним огородные грядки, с которых уже были убраны овощи. Остались только не убранные подсолнечные будылья, с которых были срезаны шляпы. Слегка примерзшие, они торчали из земли.

Мысль появилась мгновенно. Я снял курточку, быстро набросил её на ограду и перемахнул через неё. Дальше надо было чем-то сбить яблоки. Для этого я стал выдергивать будылья - стебли подсолнечника с корнями и примёрзшей к ним землёй и кидать в яблоки, чтобы их сбить. После нескольких бросков один из моих снарядов не попал в ветку с яблоками, а пролетел дальше, приземлившись в малиннике. Там кто-то охнул и вскрикнул, и я увидел выбегающего из кустов мужика.

Мне было уже не до яблок, и я, перемахнув обратно через ограду, бросился наутёк. Но через несколько прыжков сообразил, что на заборе осталась моя куртка. С риском оказаться в лапах мужика, я быстро развернулся и буквально из рук преследователя вырвал свою одёжку и дал стрекача.

Бежать домой мне было нельзя, там была бы ловушка, и я, выскочив через ворота на улицу, помчался по ней, соображая на ходу, где мне спрятаться. Погони за собой я не чувствовал, мужик, конечно, был менее ловок и стремителен, чем я. Мысль пришла на бегу - отсидеться в детской библиотеке, где я любил читать после школы.  По счастью, в ту сторону, где она была расположена, я и бежал.

Остановившись перед входом, я отдышался, принял достойный дисциплинированного мальчика вид и вошёл в читальный зал. Помню, взял я тогда для чтения повесть Беляева "Голова профессора Доуэля".

На другой день, уже не думая о происшедшем накануне, я пошёл в школу. Класс наш тогда находился на втором этаже здания рядом с учительской. Поднимаясь по лестнице, я в упор столкнулся с мужчиной, который спускался вниз. Голова его была забинтована. Он меня не узнал. Да и я в страхе не запомнил его лицо, но сразу догадался, что именно в него в саду я случайно угодил корнем подсолнечника, пытаясь сбить яблоки. Поняв, что надо ждать последствий, я вошёл в класс и тихо сел на заднюю парту. Урок задерживался. Затем вошла классный руководитель с завучем и сказала, что от занятий я отстранён, должен покинуть школу и прислать мать.

О МАТЕРИ - ДРУГЕ

Мама была в Знаменке. Мне следовало идти домой и обо всём ей рассказать. Через пару дней я пришёл домой в Знаменку и вместе с мамой пошёл в Яранск. Я осознавал, что очень подвёл мать. Она пошла в школу и долго там находилась. Придя на квартиру, где я её ждал, она сказала, что я могу идти в школу. Не было сказано мне ни упрёка, ни на каких условиях ей пришлось договариваться в школе о моём восстановлении. Мать никогда меня не ругала и не читала нотаций.  Такое отношение её ко мне в подобных случаях было наиболее действенным. Я глубже чувствовал свою вину перед ней, больше её любил и впоследствии старался меньше её огорчать.  Она была мне матерью-другом, единственным в то время, на которого я мог рассчитывать. И это помогло мне "выпрямиться", когда я повзрослел.

НЕМЕЦКАЯ КОКАРДА

Насколько подростками мы бываем иногда наивными и безрассудными... Был такой случай. Мой друг Стасик Дождиков с матерью и её новым мужем, отцом моего лучшего на всю жизнь друга Юры Мамаева, летом 1944 года уехали после освобождения от немцев в г. Новозыбков Брянской области.

Со Станиславом мы сразу установили переписку. Он писал о своих новых увлечениях. Много места в письмах отводилось тому, чего я совершенно не знал. В частности, что на полях валяется еще много всякого оружия, патронов и других боеприпасов. Что работающие пленные немцы голодные, и у них можно выменять за хлеб и другие продукты разные интересующие мальчишек вещи.

Уж не знаю, что он сам у них выменял, но однажды с оказией он переслал мне маленький мешочек, наподобие кисета, бездымного пороха, несколько винтовочных и пистолетных патронов и овальный немецкий фашистский знак из серебристого металла со свастикой посередине. Мы его знали по кинофильмам, в которых он был на мундирах немецких офицеров. Может, это была кокарда. Со своей мальчишеской глупостью я ничего не придумал лучшего, как нацепить её на свою зимнюю шапку и начать в большую перемену маршировать с товарищем по коридору, выкрикивая "хайль" и выбрасывая вперёд руку. В моём представлении это был удачный театральный трюк.

Следующий урок был по Конституции СССР и вёл его учитель мужчина. Я только что открепил кокарду от шапки и вертел её в руках. Заметив в руках у меня что-то необычное, учитель попросил дать ему посмотреть, что так меня заинтересовало. Я откровенно сказал, что это немецкий знак, который прислал мне товарищ из Брянской области, для интереса.

Почувствовав неладное, учитель стал настаивать, чтобы я отдал кокарду ему. Я упёрся, говоря, что это подарок товарища и я не хочу его никому отдавать. Но хитрость взрослого победила наивность подростка, поверившего в честное слово учителя, что он посмотрит и отдаст мне кокарду обратно. Конечно, взяв кокарду, учитель положил её в свой портфель, и я её больше не увидел.

Можно понять преподавателя Конституции, что бы произошло, если б в те годы кто-то донёс, что на его уроке ученик играет кокардой с фашистской свастикой. В школе мог бы кое-кто пострадать. Так что за нарушенное честное слово учителя обвинять не стоит. Я же понял, что слово чести даже у учителя, взрослого человека может нарушаться.

Продолжение следует.

На фото: Игорь Шелковников в детстве.