Ответ Бродскому

I

«Человек — то, на что он смотрит», —
Изрекал, картавя, пророк.
Адриатика лежала у его тонких ног.
Адриатика крови не портит.

Кровь портят примеси лжи и чванства —
Всё, что противно душе.
И я так же стою, неглиже,
Русской зимы созерцая убранства.

Пророка гнал ветер эпохи,
А нынче ветер так плох,
Что Единый Наш просто оглох,
Но с места не срываются ноги.

Они крепко вошли в снега,
Как столбы советских электролиний,
И сердце не алчет заморских клиний —
Русь в мои заглянула глаза!

Пророк воспел канал венецианский,
Сельчанин — Чернышёвку воспел
Литературною доблестью смел.
(О, как я посмел!?)
Не меняя «Могучий» свой на «британский»,

Мимо деревни шли пилигримы.
Куда же? Наверное, в Рим!
Им были чужды наш снег и бензин
И пространства великой долины.

«Надцатого»... Нет! В июне,
Совершенно без всякой любви,
Унося тонкие ноги свои,
О Васильевском даже не помня.

Рождество на другом берегу,
И много воскликов в спину дома —
На радость чужого народа,
Слагающего Иуде хвалу.


II

Всё окончено линией века.
Стихнул хор равнодушных похвал.
Пусть случился печальный развал,
Но не волею вечного бега,
Не руками «безымянного человека»,
Позабытого народом чужим,
Позабытого родом своим,
Но воспетого презираемым брегом,
Гомоном глупым над ним.

Утихни ж, щебетанье безумных!
Поэзия терпит только беззвучных
Стихов над телом своим.

Вещает с громады высотной,
Со снежных, полновольных полей,
Гласом деревни стольной,
Песней живою своей,
Стоя на ржавой телеге,
Помнящий лишь кислый силос, —
Ваш Алексей Занегин,
Песенник славный Росс.