На клочке, изорванном по краю

На клочке, изорванном по краю,
Где жирный след от кофе, как печать,
Я вновь слова случайные впрягаю
В привычку безнадёжную — молчать.

Здесь нет холста, торжественных виньеток,
Лишь рваный пульс на клетчатом листке.
Поэзия — не выигрыш в рулетку,
А почерк, задыхающийся в руке.

Критик оценит: «Рваная фактура,
Экзистенциальный кризис бытия».
А это просто — смятая натура,
Которую не выправил и я.

В заломах букв, в неровном ритме сноски,
Где карандаш ломается о стык,
Живёт не слог — небрежный и неброский —
А чей-то настоящий, хриплый крик.

И в этом тесном, узком междуречье,
Где поле для маневра — пять стихов,
Я обрекаю мысли на увечье,
Освободив от глянцевых оков.

Пусть критик ищет «диссонанс акцентов»
И ловит смыслы в сетку из цитат —
Здесь нет расчёта, нет аплодисментов,
Лишь честный, неопрятный результат.

Когда клочок истлеет в куче хлама,
Забытый под кофейною каймой,
Останется не пафос и не драма,
А голый звук, не ставший тишиной.

И вот финал: на белом мелколесье,
Где каждый росчерк — шрам или пунктир,
Я оставляю это равновесье
Между собой и выходом в эфир.

Пусть текст дробится, рвется и двоится,
Не вписанный в тиснёный переплет —
Живая недосказанность боится,
Что чистый лист её переживёт.

Замрёт перо. Остынет гул и скрежет.
Клочок прижмёт ладонью пустота.
И кто-то пальцем бережно разрежет
Стихи, в которых совесть так чиста.

Небрежный жест — и лист летит в корзину,
В слои газет, в немую круговерть,
Чернилами прочеркивая льдину,
Пытаясь рифмой обмануть и смерть.

А завтра критик выудит из праха
Случайный слог, возвысит до небес,
Не видя в нём ни ярости, ни страха,
А лишь сухой, технический прогресс.

Но в этом и победа, и проклятье:
Пока клочок не скован в переплёт,
Он — не гранит, не золото, не платье,
Он — пульс, который всё ещё живёт.