Взорвать некрополь...

Мне тоска искромсала душу,
Алой кровью истёк рассвет.
Словно Троя, мой мир разрушен –
Вместо «ДА» я услышал «НЕТ»!

Так сказать: что взорвать некрополь,
Сжечь — как Бруно — за слово «Мы»,
Перерезать надежды стропы
И стихам предпочесть псалмы…

Знаю точно — не лечит время,
Боль в груди, темнота в глазах.
Капля запросто сточит гемму*,
Если капля — из глаз слеза.

Обрубила аккорд синкопа.
Кто-то крикнул с галёрки: «Бис!»
Бог смеялся, в ладоши хлопал…
Чья-то жизнь потеряла смысл.

Грусть стекает дождем по стёклам.
Драм свидетель — пустой вокзал.
Канонада сомнений смолкла,
Будто смолкла вдали гроза.

Пересохло от крика горло.
Я ослеп… Не могу дышать.
Старый мир, как некрополь, взорван –
Наш разрыв не могу принять.

*По латыни «gemma» означает «драгоценный камень» (прим. автора)

22.08.2016 — 3.06.2025 — 3.02.2026



Вместо «Да»

Эта кнопка мне потом снилась. Жёлтая, старая, с вмятиной от тысячи нажатий. В больничном коридоре, между четвёртым этажом и ничем, я нажал — и она не зажглась.

Палец искал отклик. Привык к щелчкам, к этому дурацкому счастью, когда техника подчиняется. А здесь палец просто ушёл в пустоту. Пластмасса внутрь провалилась — и тишина. Поломка, ерунда. А я стою и думаю: а если все наши сигналы — любовь эта, крик, молитвы — уходят в такую же пустоту? Не в отказ даже. В невозможность ответа. Мир не злой. Просто сломанный.


Потом пришло это — взорвать некрополь. Лифт. Коробка, которая должна тебя двигать между этажами, а стоит мёртвая. Архитектура для движения — а в ней ни движения, ни жизни, ни звука. Взорвать — не месть. Это когда видишь: прошлое не уходит, не становится воспоминанием, оно просто застыло. Как будто навсегда. А ты всё ещё жмёшь. Глупость, конечно.


«Капля сточит гемму». Гемма — камень. Кнопка, какой она должна быть. Идеальная вера: нажал — получил. Слеза — вода. Бессилие. Но вода камень точит. Просачивается в щель между «должно быть» и «есть» — и поехало. Перетирание в пыль. Мы ржавеем изнутри от собственных слёз. Думали, очистят. А они разъедают.


Пустой вокзал — это геометрия пустоты: прямые линии путей, углы скамеек, циферблаты без времени. Всё на месте. Но смысл ушёл. Стоял там однажды ночью, тоже не встречал никого. Электрички проходят, а ты даже не смотришь на табло. Просто стоишь. И этот звук — когда поезд уходит, а ты остаёшься.

Бог на галёрке — это когда ты на сцене один, а сверху кто-то сидит и смотрит, как ты пальцем тычешь в мёртвую кнопку. Не судья. Равнодушный. Сидит и хлопает, потому что так написано в программке. А с галёрки уже орут «бис!». Какой «бис», если спектакль давно сломан? Писатель — такой же. Сидит в собственной голове и смотрит, как сознание из пустого лифта теорию лепит. И сам себе противен иногда.


Банка из-под кофе стояла на подоконнике. Пустая. Солнце в неё било, и на столе лежал круг. Идеальный круг. Пустой.

Тогда про анапест и понял. Анапест — это три шага к банке: два лёгких, один тяжёлый. Как три удара сердца перед осознанием: ты и есть этот сосуд. Всё, что внутри — любовь, смыслы, вера — истрачено. Осталась форма. И тень от неё на столе. Боль — это не пустота. Боль — когда прижимаешься лбом к стеклу и чувствуешь: холодно, режет, и не отодвинуться. Стихи — попытка описать не то, что внутри, а саму форму. Пустоту. Пустота не описывается словами. Но стихи — попытка зафиксировать её форму.


Даты под текстом — три точки.

22.08.2016.
3.06.2025.
3.02.2026.

Точки на одной линии. Там, где «да» перестало быть «да».

Всё в одной фразе:
Между «да» и «нет» — целая жизнь.
Иногда вся жизнь — в щелчок не загоревшейся кнопки.


Про ритм. Для тех, кто считает слоги.

В строке «Мне тоска искромсала душу» — восемь слогов. Восьмой ударный. Девятого нет. Не ошибка. Мужская клаузула, обрубленная. Трёхстопный анапест, у которого воздуха не хватило на последний слог.

Не придумывал. Само вылезло, когда вслух прочитал. Язык споткнулся. На ровном месте. И в этом спотыкании — правды больше, чем во всех правильных размерах. Потому что жизнь тоже спотыкается.

Анапест — два лёгких шага, один тяжёлый. Шаги к краю. А если пустота начинается раньше, чем кончается размер? Тогда последний шаг — в никуда. Метр, сломанный жизнью. Как обещание, которое обрывается без конца.

Это та самая кнопка. На уровне структуры. Не слова, а провалы между ними — вот что держит. Хотя что там держать, в пустоте.

И тогда доходит: капля, которая точит гемму, падает не вечно. Ровно восемь слогов. А на девятом — тишина. Дна нет. Только падение, застывшее в самой высокой точке. Как палец на тёмной кнопке. Как вопрос, на который нет ответа.


Вместо эпилога

Я всё равно иногда на неё нажимаю. Без надежды. Просто пальцем чувствовать сопротивление. Ритуал. Молитва у шахты.

Потому что иногда остаётся только одно — признать: да, пусто. И начать зарисовывать.

Строчка за строчкой. Как та банка на подоконнике — пока солнце не ушло, пока свет ещё есть.

А потом темно. Круг света исчезает. Банка становится невидимой. И в этой темноте понимаешь: рисовать пустоту можно только строчкой за строчкой. Пока есть силы. Пока есть свет.

А.Л.