Взорвать некрополь...

Мне тоска искромсала душу,
Алой кровью истёк рассвет.
Словно Троя, мой мир разрушен –
Вместо «ДА» я услышал «НЕТ»!

Так сказать: что взорвать некрополь,
Сжечь — как Бруно — за слово «Мы»,
Перерезать надежды стропы
И стихам предпочесть псалмы…

Знаю точно — не лечит время,
Боль в груди, темнота в глазах.
Капля запросто сточит гемму*,
Если капля — из глаз слеза.

Обрубила аккорд синкопа.
Кто-то крикнул с галёрки: «Бис!»
Бог смеялся, в ладоши хлопал…
Чья-то жизнь потеряла смысл.

Грусть стекает дождем по стёклам.
Драм свидетель — пустой вокзал.
Канонада сомнений смолкла,
Будто смолкла вдали гроза.

Пересохло от крика горло.
Я ослеп… Не могу дышать.
Старый мир, как некрополь, взорван –
Наш разрыв не могу принять.

*По латыни «gemma» означает «драгоценный камень» (прим. автора)

22.08.2016 — 3.06.2025 — 3.02.2026

Вместо «Да». Заметки на полях разрыва или …молитва у лифтовой шахты

Всё началось с кнопки. В больничном подъезде, в час между ночью и утром. Я нажал — и она не загорелась.

Тишина после реанимации густая. Я вышел, чтобы вдохнуть другого воздуха. Пыльного. Захотелось подняться на последний этаж. Не на крышу — туда нельзя, — а туда, где лестница упирается в стену. Где заканчиваются все нумерации.

Панель старая. Кнопка «вызвать» жёлтая, потёртая. Я нажал. Ничего. Ни щелчка, ни света. Пластмасса ушла внутрь и замолкла.

Палец привык к отклику. К звуку аппарата, к мерцанию экрана. Здесь отклика не было. Маленькая, бытовая поломка — и вдруг трещина во всём. А что, если и правда перегорело? Не в лифте, а в сети. Если все наши нажатия — любовь, вопрос, крик — уходят в такую же пустоту? Не в «нет» как отказ. В «нет» как физическую невозможность ответа. Мир не злой. Он неисправен.

И тогда пришло — взорвать некрополь. Некрополь — это и есть лифтовая шахта. Архитектура для движения, в которой ничего не движется. Её нельзя починить. Можно только признать, что это навсегда. Взрыв — не месть. Это жест, когда видишь: прошлое — не воспоминание, а навсегда застывший механизм. И ты всё ещё пытаешься его запустить.

«Гемма, которую сточит слеза». Гемма — камень. Та самая кнопка в её идеальном виде. Окаменевшая вера: нажал — получил.

Слеза — вода. Мягкая. Ничтожная. Но вода точит камень. Она просачивается в трещину между ожиданием и реальностью. И начинается медленное перетирание в пыль. Мы ржавеем изнутри от собственных слёз. Они должны были очистить. А они разъедают. Время не врач. Оно лишь подвозчик. Оно поставляет влагу для истирания последних опор.

Всё остальное — вариации пустой шахты. Пустой вокзал — система для встреч, в которой не осталось встреч. Бог на галёрке… Когда я писал это, я думал не о богословии. Я думал о чувстве, когда стоишь в тёмном зале, а сверху, с балкона, доносится смех. Я представил себе Бога как усталого сисадмина. Он хлопает в ладоши, глядя, как мы тычем пальцами в потухший экран. «Бис!» — кричат с галёрки. Но спектакль давно сломался.

Этот образ — самоирония. Писатель — такой же сисадмин в своей голове. Наблюдает, как сознание строит схемы из сломанной кнопки. И усмехается. Ну вот, опять строит из пустого лифта целую теологию.

P.P.s.

Дома на подоконнике стояла пустая банка из-под кофе. Солнце било в неё, и она отбрасывала на стол круг света. Идеальный круг. Пустой.

Я понял тогда про анапест. Это не ритм бега. Это три шага к этой банке. «Мне-тоскА-искромсАла-дУшу» — движение к осознанию: ты и есть этот сосуд. Всё содержание — любовь, смысл, вера — истрачено. Осталась форма. И тень.

Боль — это не пустота внутри. Боль — острота края стекла, когда прижимаешься к нему лбом. Стихотворение — попытка описать температуру этого холодного ожога. Не содержание. Форму пустоты.

Это стихотворение — не о падении. Оно — о падении, которое длится годами. Даты под текстом — хроника разлома. Начало (22.08.2016). Итог (3.06.2025). День, когда обрушение смогли назвать (3.02.2026).

Всё укладывается в одну фразу:

Между «да» и «нет» лежит целая жизнь.
Но иногда в этой жизни помещается только один щелчок не загоревшейся кнопки.

От этой точки и начинается геометрия пустоты.

А та кнопка так и осталась тёмной. Иногда я нажимаю на неё. Не надеясь. Просто чтобы почувствовать под пальцем сопротивление пластмассы. Мой ритуал. Молитва у лифтовой шахты.

Потому что иногда единственное, что остаётся — сесть на пол в пыльном подъезде и начать зарисовывать узоры на плитке. Без веры в исправление. С точностью картографа, который наносит на карту не земли, а пустоты.

Что, в сущности, и есть самое честное определение поэзии. И жизни — после того, как понял, что лифт никогда не придёт.

P.P.P.S.

Для внимательного читателя, который услышал обрыв ритма. Для того, кто сосчитал слоги и нашёл пропажу: в строке «Мне тоска искромсала душу» — восемь слогов. Восьмой — ударный. Девятого нет.

Это не ошибка сканирования. Не смешанный размер. Это мужская клаузула, обрубленная, как аккорд. Трёхстопный анапест, у которого не хватило воздуха на последний безударный слог.

Анапест — это ритм трёх шагов: два лёгких — один тяжёлый. Шаги к краю. Но если пустота начинается раньше, чем закончился размер? Тогда последний шаг — в никуда. Ударный слог повисает в тишине, не найдя своих двух безударных попутчиков. Это не сломанный метр. Это метр, сломанный жизнью. Точно так же, как обещание ломается на полуслове, не найдя своего «да».

Это и есть тот самый щелчок не загоревшейся кнопки, зафиксированный на уровне структуры. Стих должен был завершиться — но он завершился раньше. Звук, который должен был быть, — отсутствует. Недостающий слог — не поэтическая вольность. Это тот самый пробел между «да» и «нет», проявленный в самом ритме. Картография пустоты, составленная не словами, а их отсутствием.

И тогда понимаешь, что эта капля-слеза, что точит гемму, — падает не бесконечно. Она падает ровно восемь слогов. А на девятом — тишина. Потому что дна нет. Есть только падение, замершее в самом своём пике. Как твой палец на тёмной кнопке. Как вопрос, на который не будет ответа.