В Леса

Уйти б в леса высокоствольные,
укрыться в рытвинах,
где ель, и кедр, и сосна порослевых сберегают,
быть другом средь воинства тех птиц голубых,
летать, наблюдая за берегом,
сжигать в гладкостройных кистях
двадцать три коротких лучин.

но услышать кандалы дверных цепочек,
вечно мешающих пройти и выйти,
набравшись смелости,
в глазок параноидально не смотря,
вырвать и уйти,
не быть связанным,
в вязкость с каждым переменчивым шагом,
быть там, где наконец-то учую
аромат шелеста листьев и веток,
свет маковых полян, силуэт тимьяна,
блеск судорожных цветений пред рассветом.

понимаю, там же строки слов достигаются в ручьи
и рой медовых пчел единым целым,
облепляет разум и кусает только по любви
и резко умирает.

и только в феврале.

потерян след,
придется по сердцам идти, их было много, неживых,
красивых,
измокших до желе,
со мной они все говорили, на непонятном,
то ли на кельтском, то ли на мокшанском языке.

и мне волнением отвечать придется им
впредь я скажу —
туше,
снаряд горит
— лиловая сирень,
убит капрал военным атташе:
в честь этого касаться в танце всем запрещено,
и мы так робко ожидаем тени,
чтоб нарушить тот закон,
а ночь все ждет,
из мертвых нор змеёй ползет по скошенной траве,
зажигая фонари вдали —
но ничего не вижу,
но ничего и нет,
я ничего не скрыл.

икона.

вертикальны косяк,
возрастные горизонтальные обрубки,
здесь по меньшей мере семеро голов,
но перестали почему-то мерить,
цвести.
все выросли.
но когда нагаданная воском тяжесть,
без привязи и связи,
вновь решит отдать все не лишенные смыслом звезды
и земное лбище мне,
я буду возвращаться каждый раз туда,
там на дверях нет возложенных цепей,
глазок не вырван с мясом,
нет звезд и нет земли,
лишь ты,
стоишь,
как углубление в бруствере, в нише.
стоишь, вникая говоришь,
но почему-то все равно боишься.

уйдем из этой комнаты в высокоствольные,
вслед за нами потянутся нити из войлока,
их узелком свяжем и будем междолюбить.